Владимир Добряков – Сумеречные миры (страница 12)

Свет в зале меркнет, помост же освещается. На нем с бокалом в руке стоит Председатель Совета Магов, или, как его чаще называют, Верховный Маг.

— Друзья! Я не буду многословным, с Новым годом!

Мы все встаем. Жиль подхватывает тост Верховного:

— С Новым годом!

Верховный Маг допивает вино, и бокал исчезает из его руки, как не было. Маг поднимает руки и медленно опускает их, как бы дирижируя. Откуда-то, словно с неба, начинает литься торжественная, напевная мелодия. Играет невидимый симфонический оркестр. Маг стоит, откинув голову назад и закрыв глаза. Его руки словно манипулируют невидимым оркестром. Он одновременно играет и на скрипках, и на духовых, и на ударных инструментах. А мелодия плывет, завораживает и уносит куда-то с собой.

Я закрываю глаза, и мне кажется, что я на скоростном истребителе лечу над облаками, сзади их подсвечивает восходящее солнце. Розовеющие в его лучах облака проскакивают подо мною, а вокруг лазурное небо. И я один в этом бескрайнем просторе и лечу куда-то, лечу, лечу…

Стихают последние аккорды, и я «приземляюсь» под грохот аплодисментов. Андрей толкает меня в бок:

— Впечатляет!

Я только качаю головой в ответ, а Магистр задумчиво говорит:

— Да, Верховный — выдающийся композитор. Мне до него далеко.

Как позднее выяснилось, Магистр скромничал. А Верховный, благодарно поклонившись, сходит с помоста и тут же возвращается назад, ведя под руку молодую женщину. Он помогает ей подняться на помост и возвращается к своему месту.

Женщина, как и Верховный Маг, поднимает руки и медленно опускает их. Слышится музыка, и женщина запевает низким сильным голосом. Это ария из какой-то незнакомой мне оперы. Женщина поет о том, как безжалостно неумолимое Время, как жестоко оно ставит предел нашему существованию, разлучает любящие сердца и не дает нам познать Бесконечность. Она славит тех, кто до последнего мгновения работает на своем посту, тех, кто любит так, словно впереди у них бессмертие.

— Это Бланка, — поясняет мне Лена, — лучший голос Монастыря.

Бланку на сцене сменяют другие исполнители, и концерт продолжается. Закончивший свой номер берет за руку первого попавшегося и ведет к сцене. Похоже, что в Монастыре все имеют какой-либо талант. Магистр удивляет нас непревзойденной джазовой композицией, а потом берет под руку Лену и ведет ее к сцене. А Лена, как и ее предшественники, поднимает руки, и начинает литься какая-то очень знакомая мелодия в быстром темпе. Никак не могу узнать ее, но знаю, это точно. Но вот Лена своим неожиданно высоким и сильным голосом включается в мелодию, и я слышу:

— Всегда быть вместе не могут люди,

Всегда быть рядом не могут люди!

Нельзя любви, земной любви, пылать без конца…

Я немею. Откуда она знает эту песню? Я слышал ее один, от силы два раза, и забыл напрочь и текст, и мелодию. А Лена, порывисто передвигаясь по сцене и неотрывно глядя на меня, продолжает:

— Скажи, мы сможем узнать откуда,

Что ты моя, а я твоя любовь и судьба?

Да, это она действительно поет для меня и про нас. Голос Лены звенит, и вдруг мне слышится в нем боль.

— Одной найти, любовь найти, всегда нелегко!

И вновь тебя я ищу по свету,

Опять тебя я ищу по свету,

Ищу тебя, среди чужих пространств и веков!

Стихают последние аккорды. Лена кланяется, виновато улыбается и отрицательно машет рукой на гром аплодисментов. Она легко соскакивает со сцены и направляется к нам. Приблизившись, она неожиданно берет меня за руку. Машинально встаю и, ничего не соображая, иду за Леной. Она подводит меня к помосту и возвращается назад. Хоть бы слово сказала, что я должен делать.

Стою на сцене дурак дураком. Отступать поздно, но что я могу сделать, чего от меня ждут? Чем я могу поразить это общество после такого фейерверка талантов? В руках у меня неведомо откуда появляется гитара. Я должен что-то спеть, но что?

Вопросительно смотрю на Лену. Она улыбается и ободряюще кивает мне. Неожиданно до меня доходит, что именно я должен спеть. Перебираю струны, проверяя строй гитары (он превосходный), и, глядя на Лену, запеваю:

— Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно.

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно…

Замечаю, как удивленно поднимаются у Лены брови, и внутренне усмехаюсь. Значит, и я могу ее сегодня чем-то удивить. Но тут приходит очередь удивиться мне самому. Невидимые инструменты подхватывают мелодию. Я было опешил, но быстро справился с собой.

— Твой мир колдунами на тысячу лет

Укрыт от меня и от света…

Лена опирается подбородком на руки, задумчиво смотрит на меня, не слушая, что шепчет ей Магистр, а я пою:

— В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках отнесу туда,

Где найти невозможно…

Поклонившись на аплодисменты, хочу сойти со сцены, но меня не отпускают. Требуют еще. Я поражен. Неужели в Монастыре еще не слышали Высоцкого? Но что мне спеть еще? Что они смогут понять из творчества Владимира Семеновича? Ведь он весь в шестидесятых, семидесятых годах двадцатого века!

Видя мое замешательство, Лена кричит:

— Андрей! Из военного репертуара!

И я выдаю сразу несколько песен: «Их — восемь, нас — двое», «Я — „Як“, истребитель», «Братские могилы», «Спасите наши души!» и несколько других. Зал гремит аплодисментами. Под конец, решив разрядить атмосферу в зале, я говорю:

— В завершение я спою вам шуточную песню, которая как нельзя лучше отражает обстановку в той фазе, где я побывал совсем недавно.

Перебираю струны и начинаю:

— В заповедных и дремучих

Страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей…

После каждого рефрена "Страшно, аж жуть! " зал награждает меня взрывом хохота. Когда я заканчиваю, кланяюсь и схожу, наконец, с помоста, меня провожает гром аплодисментов.

По общему замыслу, я должен пригласить на сцену следующего, но я не знаю, кого, и поначалу теряюсь. Но потом вспоминаю, что и меня-то ведь никто не предупреждал. Лена просто подошла, взяла меня за руку и отвела на сцену. Положусь на интуицию, она редко подводит. Я направляюсь к столику, соседнему с нашим, за которым сидит молодая брюнетка в зеленом костюме. Она с улыбкой протягивает мне правую руку, а левой подхватывает своего соседа, и мы втроем идем к сцене.

Возвращаюсь к своему столу, когда эта пара уже начала свой номер. Что они там делают, я не вижу. В горле у меня пересохло, руки от волнения немного дрожат. Андрей, понимая мое состояние, протягивает бокал вина. Выпиваю залпом.

— Ничего, Андрэ, ничего, — хлопает меня по плечу Магистр, — это было здорово! Здесь еще ничего подобного не слыхали.

— Нет, так дело не пойдет! — протестует Жиль. — Пить после такого выступления в одиночку никуда не годится!

Он разливает по бокалам вино и предлагает:

— Давайте выпьем за наших артистов: за Андрея, за Елену, за Филиппа. Я не могу никому из них отдать предпочтение, поэтому предлагаю выпить за них всех вместе. Они заслуживают самых высоких почестей.

Мы выпиваем, и я протестую:

— Но я-то здесь совсем ни при чем. Песни-то не мои, а Высоцкого…

— Но спел-то нам их все равно ты! — не соглашается Кристина. — Скажи лучше, а там, где ты был, в Синем Лесу, действительно живут кикиморы и шастают лешие?

— Там живут хуры, а шастают ларки и Черные Всадники, — мрачно отвечаю я.

— Хуры! Ларки! А кто это такие?

— Хуры — вампиры в облике прекрасных юных девушек. А ларки — жуткие твари с пастью крокодила, пожирающие вас живьем. Причем до самого конца вы чувствуете, что вас едят, — еще более мрачно поясняю я.

— Какой ужас! А Черные Всадники?

— Эти страшнее всех. Это погибшие души, попавшие под власть Синего Флинна. Все они — искусные воины, хорошо вооружены, неуязвимы для обычного оружия и служат Синему Флинну для охраны его владений. Если хуру можно игнорировать, от ларки — убежать, то встреча с Черным Всадником означает неминуемую гибель.

Тут я замечаю, что все еще держу в руках гитару, и вешаю ее на спинку стула. А Кристина никак не может прийти в себя от изумления.