Владимир Де Ланге – Вера и рыцарь ее сердца. Книга пятая. Седьмое небо (страница 2)
Так курят люди с опустошённой душой, перед тем, как им опуститься на самое дно, которое, по Горькому, не имело выхода к нормальной жизни. Вера читала Горького, но такая участь не должна была случиться с её дочерью. В этот момент, впервые за последние годы, она жалела не столько себя, сколько свою непутёвую гордую девочку, и в душу прокрались сомнения, а поймёт ли Катюша её, свою маму, хоть когда-нибудь? Поддаваться подобным размышлениям можно тогда, когда есть на это время, а не преследуя носильщика. Пробегая мимо дочери, Вера приказала следовать за ней и бросить немедленно сигарету, но даже не повернулась в её сторону.
Когда носильщик выгрузил вещи у камеры хранения и ушёл восвояси, довольный щедростью хозяйки, Вера сдала четыре сумки на хранение и отправилась за Катей. Та стояла на прежнем месте, возле ярко-зелёного киоска, торгующего пивом и пирожками. Изношенная курточка и взгляд слепого человека вызывали к ней жалость прохожих, но пожалеть её могла только она, мама, остальным было на неё наплевать.
Может быть, этот киоск представлялся Кате надёжной опорой на пути к взрослой жизни, но он был просто торговой точкой. Странно, но именно этот вид дочери, с опущенными плечами и потухшим взглядом, придавал Вере силы самой не упасть духом.
– Катюша, мы сейчас… вдвоём… пойдём в кассу, нам надо взять билеты на Калининград и перейти на другой вокзал.
Девочка отвернулась и продолжала угрюмо молчать.
– Катюша, курение не поможет тебе начать жизнь на новом месте. Надо учиться строить жизнь даже на чужой территории. Андрюшино, всё, что было прежде, осталось в прошлом. Надо двигаться вперёд! В Калининграде нас ждёт другая жизнь, более цивилизованная.
Опять скорбное молчание. Катя медленно опустила свой взгляд на грязный перрон.
– Катя, прекрати надо мной издеваться!
– Отстань!
Но Вера сдаваться не привыкла, право решать судьбу дочери было дано ей по закону.
– Катюша, я знаю, что тебе трудно, но и мне нелегко. Прости, что опять нам пришлось переезжать, это не планировалось, но так получилось, по-другому я не могла поступить. Пойдём со мной… я прошу тебя.
Тут Катя подняла на маму глаза, в зелёной глубине которых стояла недетская ненависть именно к ней. Вера не знала, как надо правильно реагировать в подобных случаях, и, подумав, оставила дочь стоять у зелёного киоска, а сама вошла в здание вокзала, там села на свободную скамейку у окна и приготовилась ждать Катюшу ровно столько, сколько ей дано будет жить.
Сидеть на вокзальной скамейке без всяких дел мучительно, а думать над жизнью – даже опасно, потому что можно додуматься бог весть до чего. Вера не смотрела на часы, чтобы не отчаяться, не смалодушничать и не повернуть назад. Она разглядывала пассажиров и придумывала им свои истории, ход времени оповещался через громкоговорители и определялся новым потоком пассажиров, проходивших мимо её скамейки. Прошёл час, а может быть, и дольше, когда Вера увидела свою Катю, идущую к ней через толпу людей.
Девочка подошла к скамейке, молча села рядом, в ней чувствовались покорность судьбе и готовность следовать за мамой после сибирской ссылки на Дикий Запад, чтобы его покорить.
***
За первый месяц учёбы в элитной школе Гурьевска Катя успела поссориться с директором, с завучем и с учительницей по литературе, имевшей очень авторитетное имя в посёлке, словно не понимала простой истины, что без аттестата зрелости нет будущего.
– Катя, тебе предстоят выпускные экзамены! Ты же умница-разумница, ну зачем тебе вмешиваться в воспитание твоих учителей? Живи с ними в мире!
– Мама, как можно учительнице по литературе жевать на уроке, разбирая творчество Есенина. Она входит в класс с пирожком в руках и после этого требует к себе уважения!
– Да хоть с двумя! Ну и что из этого? Может быть, она голодна и перед уроком ей достался лишний пирожок! Вообще-то, прожорливость ненаказуема!
– Это я голодна, это мне есть хочется! Ты думаешь, приятно смотреть, как перед тобой едят пирожок во время чтения стихов? Так Марина Семёновна обиделась, что я смотрю не на неё, а в окно, ну, я ей ответила, что пусть она сначала свой пирожок проглотит, а потом поговорим!
– Катя, кто тебя за язык тянул! Ведь выпускные экзамены на носу! Ты бы могла хоть раз скромно промолчать. Что Есенину с того, что кто-то голодный читает его стихи, хорошо, что ещё читает!
– Нет, мама, ты не понимаешь. У нас в Андрюшинской школе учителя так по-хамски себя не вели, их не только ученики, но все в деревне уважали, а эта мымра поставила «двойку» за моё последнее сочинение, за его содержание. Я не стала спорить, «двойка», так «двойка», а той ведь слёзы мои увидеть захотелось. «Ты, – говорит, – нос не задирай, а слог у тебя корявый, деревенский, и изложено не по схеме. Приехала из Сибири, так веди себя скромно, возьми учебник и спиши сочинение, никто большего от тебя не требует! Вашим учителям в деревне в пору в доярки записываться, а не детей учить свободомыслию». Мама, как я должна была на это реагировать? Мама, наша учительница по литературе – это личность! Она учила нас думать самостоятельно, а не писать сочинения под диктовку. Мои сочинения на районной выставке занимали первые места. Думаешь, мне не обидно за нашу Андрюшинскую школу? Мама, любое сочинение имеет три части: вступление, основная тема и заключение. Какая может быть другая схема? Ты знаешь, что она ответила, когда я попросила научить меня городской схеме сочинений?
– Марина Семёновна предложила тебе дополнительные уроки по литературе? Катенька, мы заплатим, если надо будет.
– Нет, она мне сказала, что мой «поезд ушёл»!
Вот тогда-то Вера и поняла, что наступила беда: Катюша не сможет сдать выпускные экзамены!
– Что теперь делать? – обратилась она к дочери. – Может быть, стоит тебе вернуться в Андрюшино и пожить у тёти Вали? Её дочка Настя наши пороги оббивала столько лет, а теперь черёд тёти Вали позаботиться о тебе до окончания средней школы, всего каких-то 3—4 месяца…
– Мама, как бы я этого хотела. Я очень хочу вернуться в Андрюшино, где меня все знают. Там я хорошо сдам выпускные экзамены. Обещаю!
– В Андрюшино все знали не тебя, а меня. Запомни это хорошо, и теперь в Андрюшино надеяться тебе не на кого, только на себя!
Надо сказать, что Вера с Катей ещё никогда не говорили по душам. Может быть, этому мешала разница в возрасте или матери не хотелось выставлять себя на суд дочери, но Вера не боялась потерять в материнском авторитете, она не хотела вешать на детей те жизненные проблемы, которые навалились на неё, и терпеливо ждала взросления детей. Этой внутренней закрытостью она оберегала и неокрепшую душу Катюши от жестокости мира, которая тоже не стремилась к близости с мамой, в уверенности, что та всё равно не сможет понять, как тяжело быть её старшей дочерью.
***
Катя слышала, как мама поела рыбу и ушла в свою спальню. Девочку с каждым часом всё сильнее мучил голод, но терять своё лицо ей не хотелось. На завтра намечалась контрольная по математике, поэтому она усиленно занималась, сидя на раскладушке среди раскрытых учебников и тетрадок.
Поздно ночью, убедившись, что мама уснула, крадучись Катя отправилась на кухню. Голод – это вам не добрая тётка из деревни, это зверь, который скручивает желудок и требует пищи. Не включая свет, девочка села перед сковородкой, прикрытой тарелкой. На тарелке лежали кусочек старого хлеба и вилка.
Рыба, пропитанная шурпой, оказалась не просто вкусной, а бесподобно вкусной, гораздо вкуснее той квашеной капусты с рисом, которую они с мамой ели три последних дня.
Да, мама права, Катя не имела права роптать на наступившую бедность. Вот уже пошла третья неделя, как она вернулась в Гурьевск из Андрюшино, и теперь даже эта чужая холодная кухня была для неё роднее, чем та сибирская деревня, в которой прошло её детство.
Зачем она спешила вернуться обратно в Андрюшино?!
***
Как счастлива была Катя по дороге в Андрюшино! На мамины деньги она накупила кучу красивых и модных вещей для себя и для своих деревенских друзей, но Андрюшино встретило её сибирским морозом и равнодушием.
Как такое могло случиться? Не успела она на порог зайти, как тётя Валя стала готовиться к её отправке обратно, в Калининград, словно Катя была не человеком, а какой-то бандеролью.
– Катенька, кто тебя сюда кликал? Я по телефону-то отказалась тебя брать на постой. А твоя мама позвонила, когда ты уже в дороге была, а я ей сразу сказала, что мне, чай, своих забот с лихвой хватает! Да ты в дом проходи, кормить тебя буду! Твоя мама сказала, что у тебя деньги есть… давай деньги сюда, на обратную дорогу будут. Я попробую договориться с лесниками, чтобы на их машине тебя доставить в Тюмень, а заодно и своего старшего брата в городе навещу. Как поешь, ступай в баню, с утра протоплена.
Школьные подруги тоже не радовались возвращению Кати Лебедевой в деревню. Кому из девчат понравится приезд заносчивой соперницы, а Настя совсем спятила, спать с парнями удумала, да корчит из себя невесть что, верно думает, что подругу переплюнула.
Катя быстро осознала, что лишилась звания кумира Андрюшинской молодёжи и дружбой с ней никто уже не дорожил. На неё смотрели кто свысока, как на беглянку, кто с жалостью, что не прижилась в городе и обратно прибежала. Если раньше ребята побаивались её острого язычка, то теперь могли при ней недостойно выругаться, а этого она не терпела с детства. У девушки словно глаза открылись, и как она только могла в этой глуши столько лет прожить и не замечать, что для Андрюшинских была всё это время чужой.