Владимир Давыдов – Концептуальное позиционирование в русле регионоведения. Опыт латиноамериканистики и не только (страница 6)

Дискуссия в жанре переоценки ценностей развернулась еще на исходе «перестройки» второй половины 80-х. Тогда коллеги из ИМЭМО (Р.М. Аваков и М.А. Чешков), предчувствуя распад былой концептуальной основы, действовавшей при совокупном исследовании проблематики развивающихся стран, подняли вопрос о теоретическом самоопределении «третьемироведения». По моим представлениям, на финале советского времени аргументация в пользу такой позиции оказалась недостаточной, о чем было сказано в статье 1989 года26.

В центре дискуссии оказались тогда четыре полемических узла. Во-первых, место и роль нашего регионоведческого сегмента в широком контексте общественных наук. Во-вторых, то, что обещало нашим интерпретациям обращение к качествам взаимозависимого мира (к эффекту глобализации). В-третьих, возможности и пределы адаптации капитализма к новым условиям существования в его периферийной зоне. Четвертое – выводы, которые последовали по результатам ревизии того, что принесла практика социалистического выбора и социалистической ориентации развития в периферийной зоне мирового хозяйства. Тогда в научной трактовке преимущественно сказывались предчувствия. А на сегодня мы имеем свершившийся факт распада «второго мира». Отнюдь не до конца, но, определенно, в его советском сегменте. С неизбежностью пострадала логика выделения «третьего мира». Сузилась и зона государств, неопределившихся в своем историческом выборе. Рынок все более масштабно «поедал» их остатки. Переходная многоукладность эволюционировала в сторону повышения веса того уклада, который ассоциируется с развитым капитализмом.

Легко понять мотивацию тех наших коллег, которые в нынешних условиях вернулись к вопросу построения концептуальной основы, на которую могут опираться исследования разнородной совокупности развивающихся стран. Среди них представители африканистики, члены-корреспонденты РАН И.О. Абрамова и Л.Л. Фитуни. В своей интерпретации они отталкиваются от эрозии прежнего мироустройства, сопровождаемой нарастанием веса развивающихся государств как в мировой политике, так и в мировой экономике. С другой стороны, аргументация ведется с учетом соперничества сильных мира сего в доступе к ресурсному обеспечению, осуществляемому за счет резервов, которыми располагают развивающиеся страны27. Это, однако, не снимает с обществоведческой повестки вопрос сущностной диверсификации обширного массива государств, по инерции называющихся развивающимися. Разброс по качественным характеристикам обществ и экономик становится все более рельефным и явственным.

Мотивация «переоценки ценностей», продиктованная осознанием реальности происходящего ныне разрушения прежнего мироустройства, близка сегодня широкому кругу отечественных и зарубежных ученых. Примером служит последний (январь 2023 г.) доклад Давосского форума о глобальных рисках. Доклад исходит из концепции «поликризиса» – множественного, многовекторного поражения существующего миропорядка, что порождает императив переформатирования мировой системы28. Как представляется, будь то в мировом сообществе в целом либо в сегменте развивающихся стран, типологическая принадлежность государств, их место в глобальной иерархии будут зависеть от способности выходить из зоны риска по мере преодоления «поликризиса» и издержек этого процесса.

Обращаясь к ЛКА, логично начинать с ее места в мировой системе координат. В совокупности регион легко, почти арифметически, попадает в среднюю страту мирового сообщества, имея примерно равную квоту в мировом продукте (по ППС) и мировом населении. Но прав профессор В.Б. Кувалдин, называющий ЛКА «незолотой серединой»29. Если она и середина, то скорее в ее нижнем срезе. Другое дело – неизбежная обманчивость «средней температуры по больнице», требующая типологической конкретизации. Да, ЛКА несомненно лидирует по критериям общности, но вместе с тем по многим сопоставительным измерениям разброс слишком велик. Тогда типология – незаменимый инструмент. И, как представляется, он с очевидностью востребован в арсенале того научного течения, которое принято именовать «цивилизационным подходом». Симптоматично, что один из столпов советской латиноамериканистики член-корреспондент АН СССР В.В. Вольский, увлекшись страновой типологией, нашел исходный материал анализа именно в цивилизационной разнокачественности30. В своё время, чувствуя ту же потребность в инструментах типологии, автор ввел в научный оборот категорию цивилизационной матрицы (и цивилизационного ареала), позволяющей отразить основные результаты общественно-экономического становления и их расхождение по базовым характеристикам31.

Содержание указанной категории определяется нахождением типического (своего рода архетипов) в множестве конкретных вариаций, которые давало формирование экономик и социумов по результатам конкисты и освоения занятых пространств. XVI век – первый век колонизации – принес возникновение и утверждение гибридной матрицы там, где конкисте предшествовали высокие доколумбовые культуры, где еще до конкисты возникли институты государственного (или даже, условно, имперского) порядка. Перу, Мексика, Боливия и Гватемала концентрированно представляют первую матрицу. География перечисленных стран определяется горным рельефом. Нагорье – их типичный ландшафт. В основе социальной пирамиды здесь оставалась производящая автохтонная община, способная на выдачу добавленного продукта, который позволял адекватно прокормить всю социальную пирамиду, включая, конечно, обеспечение роскоши имперских верхов. Конкистадоры, поэкспериментировав (не всегда удачно) с утверждением своей власти, де-факто заместили собой лишь верхнее звено общественной пирамиды, оставив нижестоящие действовать почти в прежнем режиме. Понятным исключением была жреческая каста, замещенная католическим клиром.

Начав существование в XVII веке и в полной мере утвердившись в веке XVIII-м, обрела свою жизненную почву матрица плантационного рабства. Она характеризовалась, соответственно, принудительным переселенчеством, вытеснением автохтонного населения, врожденной ориентацией на спрос мирового рынка (пусть опосредованный метрополией)32. Жизненность такой матрицы обеспечивалась природной средой – влажными тропиками равнинной местности преимущественно в приморской зоне. Классику этой модели представляют Куба, Доминиканская Республика, а также Карибское побережье Колумбии и Венесуэлы.

Последняя матрица хронологически сложилась на рубеже XIX и XX веков в основном в результате свободного переселенчества из европейских стран, переживавших аграрное перенаселение, политические пертурбации и военные конфликты. Она масштабно проявила себя частично в сельской, частично в городской среде. Наиболее характерна эта матрица для Аргентины и Уругвая – стран небезосновательно называющихся ныне квазиевропейскими (идеал этнодемографического микса, еще не достигнутый в зоне Евросоюза). Иными словами, переселенченская матрица вполне заслуживает прилагательного аргентино-уругвайская.

Оставаясь в общем ряду регионоведческих школ, латиноамериканистика обладает рядом несомненных особенностей. Их необходимо учитывать сегодня при изучении реакции латиноамериканских экономик и обществ на ключевые глобальные процессы, а также при оценке способности регионоведческой школы вносить лепту в обобщение мирового опыта. Итак, к чему можно свести ее специфику? ЛКА, во-первых, уникальна тем, что имеет парадоксальное сочетание несомненной цивилизационной общности и широкого диапазона национальных ситуаций, демонстрирующих разность исходных матриц. Общность отмечена беспрецедентным лингвистическим родством, преобладающей конфессиональной принадлежностью, весомым и часто определяющим присутствием иберийского компонента в национальной культуре. Наконец, повсеместно сказывается сходство исторических судеб стран ЛКА. Национальная государственность стала, как правило, результатом первой волны деколонизации в латиноамериканской части региона и результатом третьей в случае карибских государств33.

Налицо беспримерное родство, с которым может соперничать лишь арабский ареал. Но он заметно меньше по суммарному населению и занимаемому пространству. Другое обстоятельство – в арабском ареале обнаруживается и воспроизводится цивилизационная преемственность даже при продолжительной колониальной летаргии. В латиноамериканском регионе ход истории определяется сломом преемственности, трансплантацией и укоренением метропольных тканей, а затем адаптацией либо гибридизацией общественно-экономических структур.

Не меньше впечатляют различия стран ЛКА: по степени экономической развитости, по стратификации социума, по композиции этнорасового состава, по качеству природной среды и ресурсной обеспеченности, по устойчивости системообразующих общественных институтов. Существующие различия в экономике можно проиллюстрировать красноречивым обстоятельством. Измеряя различия показателем ВВП на душу населения, мы легко обнаруживаем, что дистанция, отделяющая наиболее развитые страны региона от верхнего эшелона западного мира, меньше той, которая отделяет наиболее развитые страны ЛКА от наименее развитых соседей. Согласно пересчету ИМЭМО на эквивалент ППС в первом случае фиксируется двухкратный разрыв. Во втором случае мы видим максимум десятикратный и минимум пятикратный разрыв34. И, судя по статистике последних десятилетий, отмеченный разрыв имеет тенденцию к увеличению. Проиллюстрируем самоочевидными сравнениями. Думаю, наш читатель способен почувствовать разницу между квазиевропейской Аргентиной и квазиафриканской Гаити. Или, опять же, между квазиевропейским Уругваем и преимущественно индейской Гватемалой.