Владимир Даль – Поцелуй вампира. Русская мистика (страница 3)
«Здравствуй, бабушка!» – «Здравствуй, доню! Кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…» – «Ох, бабуся, и давно уж ты меня не слышала. Я Маркушенкова Маруся, внучка твоя!» – «Так здравствуй же, я рада тебе. Что отец и мать, дочка моя?» – «Худо, бабушка, оба перед Богом, померли…» – «Перед Богом! – сказала слепая бабушка, перекрестившись. – Так тут ничего худого нет. Я и близко живу, да не слышала еще об этом. А вот тебя жаль. Ты в девках еще?» – «В девках, бабуся, ведь я еще молода!» – «Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у вас по дорогам стали канавы копать. Годов семнадцать, чай, будет… Да, так, будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь живешь?» – «А так живу, бабуся, что приехала к тебе умирать…» – «Христос с тобой! Зачем так? Тебе ли умирать? Это наша доля, а вам жить!»
Внучка, горько заплакав, рассказала бабушке все, что с нею было, и кончила тем, что ей теперь осталось немного часов до вечера жить.
«Ох, бабушка! погубила я и отца, и мать… Когда он, злодей мой, сказал мне, что и мой черед настал, то я обрадовалась, будто свет увидела; а теперь как время подходит, так страшно!» – «Ну, дитятко, – сказала бабушка, – прошлого не воротишь, нечего о нем и вспоминать. А пострадала ты довольно, и тебя журить – дела не поправить. Слушай же ты меня: любовник твой – это упырь, он встает из могилы, морит и ест людей… Простись теперь со мною и сейчас поезжай домой, там выбери хорошего, надежного человека, которого бы мир послушался и не стал бы с ним спорить, подари ему пару волов своих – они тебе уж не нужны, – с тем чтобы тебя, как умрешь, не выносили хоронить в двери, а подкопали бы порог и пронесли под порогом. Дом и все, что есть, отдай попу на церковь, и только!» – «Бабушка, все, что говоришь ты, все сделаю верно. Да скажи же мне, что с этого будет?» – «А вот видишь что, доню: когда есть человек на свете, который тебя по правде и всем сердцем любит, то он тебя найдет». – «Как найдет, бабушка, когда умру?» – «Ну, умрешь так умрешь, нечего делать, и все мы умрем. А если нет такого человека, чтоб тебя, девушку, любил, ну, тогда другое дело, и я ни в чем не властна».
Заплакала Маруся, простилась с бабушкой, а бабушка, как ни любила внучку свою, давно уже разучилась плакать, не прослезилась. Внучка поехала домой. Вот тут-то болело сердце ее по тому человеку, которого она, из одного только тщеславия, удалила от себя, тогда как он ее любил, да и сама она, если б только дала сердцу своему волю, полюбила б его давно… Прошлого не воротишь! «Нет, – подумала она, – такого человека нет, чтоб меня, девушку, любил… За что Михалке любить меня?»
Приехав домой, она тотчас распорядилась, как ей было сказано, сославшись на слепую бабку свою, против которой никто не посмел спорить. Никто не верил, однако ж, чтоб Марусе пришло время умереть. Думали, что она с горя начала бредить… Но к вечеру соседка заглянула в Марусину избу, когда еще и не смерилось, и увидела ее лежащую на постели. «Что она все лежит да убивается?» – подумала добрая соседка и пошла, чтоб вызвать ее; ан Маруси бедной уж нет: она лежит себе и простывает…
Сошлись люди и не могли надивиться, что такое сталось с бедной семьей Маркушенка, что в три дня не стало ни отца, ни матери, ни дочки! Многие заплакали, глядя на красавицу, которая лежала как живая, сложив сама заживо руки и приготовив платье, в котором ее хоронить… И подруги все собрались и крепко ее оплакали; молодые парни говорили, что такой девки не скоро наживешь… Но один был, который с неделю уже никому на глаза не показывался: либо сидел дома, либо работал в поле, а теперь смело пришел в хату Маруси, когда она уже лежала на лавке, одетая и убранная в цветах как невеста, сел и сидел тут безвыходно до самых похорон. Когда уже другие петухи пропели, то он все еще сидел против Маруси и смотрел на лицо ее, которое освещалось одною лампадкой, потом вдруг заплакал, простился с нею, снял у нее с пальца медный перстенек и надел себе на палец, а ей надел свое колечко и опять сложил ей по-прежнему руки.
Поутру пришли люди, подкопали порог в сенях и сделали такой спуск и подъем, чтоб можно было пронести гроб. Затем принесли и порядочный выкрашенный гроб, потому что Маруся оставляла достатку довольно. Собрались девки, парни и старики со старухами и, вынесши покойницу, как было сказано, поставили в церковь, отпели и похоронили. Никого не осталось из Маркушенкиной семьи, и Маруси не стало; избу продали, и в ней живет теперь чужой человек, а о Марусе там и помину нет…
Пришла весна, красная, веселая, и тот же молодой парень, который обручился с Марусей-покойницей, частенько по вечерам прихаживал на могилу ее и там молился. Заметив однажды, что из могилы этой вырастает какой-то особенный стебель с гладкими длинными листьями, Михалка стал присматривать за ним и поливать его; но так как кладбище не было огорожено и туда нередко заходила скотина, то Михалка решился выкопать куст этот с корнем и посадить его в своем садике. Сделав это, добрый Михалка, который вообще очень любил цветы и разводил их у себя много, ходил и смотрел за этим кустиком, как за глазом своим; и чем более вырастал цветок, тем более дивился ему садовник наш и радовался, потому что он никогда такой травы не видал; листья вышли длинные, неширокие, гладкие и ровные, посредине один стебель, довольно высокий, а на маковке его завязывался цветок; Михалка радовался ему, как кладу. Наконец, накануне Иванова дня, к вечеру, цветок этот расцвел – белый, большой и густомахровый. Михалка не мог им налюбоваться; сидел он при нем до поздней ночи, все на него глядел, а потом подумал: «Теперь тут тепло, а мне хорошо и весело, – зачем пойду в избу?» Лег в садике своем под кленом, так что цветочек его стоял прямо перед ним и слегка кивал головкой от налетного ветра. Вдруг белые лепестки в головке цветка зашевелились, цветок опал, и из него медленно поднялась, как в тумане, рослая, статная девушка… Туман прояснился, и Михалка, не утерпев, вскочил и робко сказал: «Маруся!»
Она подошла к нему и, указывая на его колечко, сказала: «Кто обручился с мертвою, тот будь женихом и живой: ты мой спаситель, без тебя я погибла бы в вечных муках».
Сколько ни дивовались люди, что Маруся жива, а поглядев на нее, надо было поневоле поверить. Недолго откладывая дела, сыграна была свадьба, и, говорят, не было на свете другой такой дружной и любовной четы, как добрый Михалка и красавица Маруся.
Не надейтесь, однако ж, девушки, на цветок этот: не любите чужих парней без ума и не обманывайте, не облыгайте[6] никого!
Мертвец-убийца
Это случилось в прошлом, XVIII веке, в царствование Екатерины II. В большом великорусском селе скончался скоропостижно зажиточный одинокий крестьянин, слывший за знахаря и упыря. «Беда, – стали толковать крестьяне, – при жизни поедом всех ел, не даст покоя и после смерти». Его положили в гроб, вынесли на ночь в церковь и выкопали для него яму на кладбище. Похороны ожидались «постные»: не только соседи жутко посматривали на опустевшую избу покойника, даже более храбрый церковный причт почесывался, собираясь его отпевать. А тут еще подошла непогода, затрещал мороз, загудела метель по задворкам и в соседнем дремучем лесу. Первый из причта не выдержал – очевидно, струсил – дьякон. Пришел к священнику, стал проситься, накануне похорон в дальнее село, навестить умирающую тещу.
– Как же ты едешь? – уперся поп. – Кто же будет помогать при отпевании? Нешто не знаешь, какая мошна[7]? Родичи чай вот как отблагодарят.
– Не могу, отче, ради Господа, отпусти.
Отпустил поп дьякона, остался с одним дьячком. Дьячок прозвонил до зари к заутрене, отпер церковь, вошел туда с попом и зажег свечи. Началась служба в пустой холодной старой церкви. Стужа ли замкнула все двери села, покойник ли пугал старух и стариков, только никто из прихожан не явился к заутрене.
Дьячок читает молитвы, напевает, пряча нос в шубейку, а сам, вторя священнику, возглашавшему из алтаря, все посматривает на мертвеца, лежавшего в гробу под пеленой среди церкви.
Заря еще не занималась. На дворе была непроглядная тьма. В окна похлестывал уносимый метелью снег, на колокольне что-то с ветром выло, и скрипели петли ставней и наружных дверей. Желтенькие крохотные свечи чуть теплились у темных древних образов.
И вдруг дьячку показалось, что убогий потертый церковный покров шевельнулся на мертвеце. Причетник потер глаза, подумал: «С нами крестная сила!» – и опять стал читать по книге. А глаза так и тянет снова посмотреть на средину темной холодной церкви.
Не вытерпел дьячок, глянул и видит: у мертвеца шевелится борода, будто он дышит, уставился на царские двери.
– Батюшка! – сказал дьячок с клироса, остановясь читать, – у нас неладно.
– Что там?
– Мертвец ожил, страшно мне.
– Полно, неразумный, молись о Господе! – ответил поп, продолжая службу.
Дьячок отвернулся, углубился в книгу. Долго ли он там читал, неизвестно. На дворе как будто стало светать.
«Ну, слава тебе, Боже, скоро крикнет петух», – подумал дьячок в ту минуту, когда священник готовился стать в царских вратах, читая отпуск с заутрене.
Дьячок глянул опять на середину церкви, вскрикнул в ужасе не своим голосом и лишился чувств…