Владимир Чванов – Тихая сатана. Кража. Сенсаций не будет (страница 87)

С формальной точки зрения Медвецкая должна была импонировать ему: рассказала о том, что было только ей известно. Но для Солдатова как для юриста всегда были максимально важны мотивы поведения человека, его решений. Что рассказала – хорошо. Во имя чего рассказала? Ему всегда были неприятны люди, начинавшие говорить правду лишь тогда, когда это становилось выгодно им самим.

– Идите домой, Зоя Павловна, – сказал он ей. – Все будет решено по закону.

Когда за ней закрылась дверь, он ощутил потребность выйти в коридор и вернуть Медвецкую. Вернуть, чтобы задать ей еще несколько вопросов. Он даже вышел из–за стола, но быстро спохватился: а собственно говоря, о чем я ее спрошу? Солдатов сел в кресло и в бессилии опустил руки на жесткие подлокотники. Он понимал, о чем хотел спросить ее, но понимал и другое: задавать ей свои вопросы морального права у него нет. Ему показалось, что они непосредственного отношения к делу не имели. «Но, может быть, все–таки имеют? – спросил себя Солдатов. – Ведь речь–то идет не об их любви или нелюбви, а о дальнейшей судьбе Шахова, которого ждет суд, о той жизненной атмосфере, в которой развивался его характер в последние годы, во время совместной жизни с Медвецкой». Пока он сидел за столом, Медвецкая уже шла по улице и была далеко от райотдела. Он думал о том, что разговор с ней получился непростой и не было ни в лице ее, ни в голосе того живого страдания, которое свидетельствует о раненом сердце, о душевной боли. Солдатов часто сталкивался с тем, как близкие люди задержанных, арестованных, осужденных глубоко переживают происходящую с их близким человеком драму, и научился безошибочно отличать приметы подлинного сострадания от искусственных тревог, наигранных переживаний, обязательств…

Он шел домой медленно, устало, весь во власти этих неожиданных и тревожных чувств, которые по–новому освещали его судьбу и дело его жизни. Он, в сущности, и до этого, – пусть не в такой форме, испытывал сострадание к людям, которых задерживал и чью вину доказывал, но, может быть, потому, что никогда еще в его присутствии так равнодушно не поступали с его «подопечными», у него это чувство раньше и не было таким глубоким и всепоглощающим. И никогда еще он так ясно не понимал, что смысл его работы в том и состоит, чтобы не было обиженных, одиноких, несчастных, заблудившихся людей, а те, кто стал ими на время, нашли бы в жизни верную дорогу и верных попутчиков.

Сенсаций не будет

ЗАПИСКИ РАБОТНИКА УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

В командировку пришлось выехать неожиданно. Преступление было исключительным по жестокости. Утром нам сообщили кое–какие подробности, но зацепок не было, и мы знали, что работа предстоит тяжелая.

Моим соседом по купе оказался невысокий, поджарый мужчина средних лет в хорошем темном костюме и модном кремовом вязаном джемпере. Кивком он заменил обряд дорожного знакомства, сел рядом и деловито развернул «Литературную газету». Я глядел на унылые деревья и по заголовкам статей старался определить, что заинтересовало соседа. Похоже было, что он застрял где–то в середине второй тетради. Я не удержался и заглянул в газету: действительно, сосед одолевал большой судебный очерк.

– Тоже интересуетесь? – усмехнулся он и опустил газету. – Правильно делают, что пишут о судебных разбирательствах.

– Торжество справедливости?

– Не только. Скорее – сознание того, что, слава богу, изолирован еще один подонок.

– Я читал этот очерк. Разве речь идет о подонке?

– Хорошенькое дело! Кто ж он, по–вашему, пай–мальчик, который нечаянно избил и сделал инвалидом нехорошего дядю?

– Между пай–мальчиком и подонками есть еще и другие категории людей…

– Людей – да. Но он–то уже к людям не может относиться. Совершив такое, он автоматически выбыл из их категории, и общество обязано применить к нему суровые санкции.

– Какие именно?

– Самые жесткие. Те, которые создают обществу гарантии безопасности.

– Тюрьма?

– Да, и тюрьма.

– Тюрьма не лучший способ перевоспитания.

– И не нужно их перевоспитывать! Пустая трата сил. Знаете, как волка ни корми… Нужно только надежно их изолировать – раз и навсегда.

– Раз и навсегда? Жестокость – ненадежная защита…

– Ну уж это бросьте. По–вашему, доброта лучше? А вы, видимо, тоже из этих… – Он ткнул пальцем в страницу и насмешливо процитировал: «Жестокостью не победить жестокость». Какая эффектная фраза! Хотел бы я знать, куда побегут все эти альтруисты, если жестокость обрушится в один прекрасный день на них? Тоже станут искать мотивы, смягчающие обстоятельства.

– Но ведь мотивы поступков действительно бывают разные. И обстоятельства, ведущие к преступлению, тоже. И закон это учитывает. Я, например, знаю трагическую историю о том, как тихий, интеллигентный человек столовым ножом убил любовника своей жены. Этот любовник, здоровый, крепкий парень, цинично и безнаказанно измывался над ним. И все это в присутствии соседей и близких.

– Это – особое дело, и не о таких делах речь. Вы только посмотрите, что позволяют себе все эти длинноволосые юнцы! А мы только рассуждаем, почему они такие несдержанные?! Считается, что мерзавец бьет вас по физиономии, потому что хочет самоутвердиться – ему–де не объяснили, а он не понимает, как это делать иначе. А если я не хочу, чтобы на моей физиономии самоутверждались? Поверьте, повеет от общества суровостью – пропадут все эти «необъяснимые» штучки. А сейчас никто ничего не боится. Пропал страх перед наказанием. Даже суровым. Вот здесь пишут, что и избил он вроде бы потому, что жизнь с детства к нему теневой стороной оборачивалась, на пути встречались сплошь плохие люди. Так что же, простить его поэтому, что ли? Хороши мы будем, если завтра все, к кому жизнь не тем боком поворачивается, за ножи схватятся! При чем здесь плохие люди? Сейчас принято миндальничать с этим народом, особенно с молодежью. Они на нас – с ножом, а мы против них – с разговорами. К совести и чести призываем…

– Что же вы предлагаете?

– А ничего нового. Вспомним старое. Знаете, наверное, как в древности ворам руку отсекали на площади? Навсегда отбивали охоту к легкой наживе. Надо, чтоб человек с детства знал и помнил: пощады не будет! И никаких обстоятельств! Украл в первый раз – клеймо на теле на всю жизнь. Украл во второй – отрубать мизинец или даже кисть целиком. Ну, а в третий попался – платись головой. И информацию – в газеты, чтоб все знали.

– Зачем же в газеты? Не лучше ли на площади, публично, и палач чтобы в красной рубахе?

– А вы напрасно иронизируете. Тех, кто по натуре разболтан, в узде будет держать только страх перед неминуемой расплатой.

– Жизнь свидетельствует об обратном. Страх еще никого не держал в узде. Зло порождает только зло.

– Как же, по–вашему, бороться с преступностью? Проповедями?

– И проповедями. Если действительно желаешь человеку добра, рано или поздно он поймет это, поверит и пересмотрит свое отношение к жизни.

– А если это произойдет слишком поздно?

– Понимаю вас. Так вот, чтоб этого не было, нужно предупреждать преступность, как принято говорить, заниматься профилактикой преступности. Особенно среди подростков.

– Банально. Да и за всеми не уследишь.

– Конечно, если считать, что профилактикой должна заниматься только милиция. Но ведь нужно понять, что борьба с преступностью – дело всех, и профилактика – тоже наше общее дело.

– Ерунда! Избавиться от преступности помогут лишь жесткие меры! А мы все хотим быть добренькими: с каждым по душам, с каждым разбираться почему да отчего! Вот и с этим парнем так. – Он откинул газету в сторону, и она привычно сложилась пополам. – Теперь, когда человека инвалидом сделал, спохватились: а где раньше были?

– Так раньше ведь он не избивал?

– Не избивал. Но видите – и не побоялся избить. Что таким чужая жизнь? Теперь у него и адвокат известный, и психиатр его проверяет: здоров ли, а то вдруг аффект? Истреблять таких надо, как бешеных собак, тогда и другим неповадно будет!

– Всех истреблять?

– Всех, кто грабит, насилует, убивает.

– Так ведь одних уничтожим – другие подрастут. И их истреблять?

– А я вижу, вы тоже добренький. Только такая доброта однажды может стоить жизни мне или моему сыну. Да и вам тоже.

– Скажите, если вдруг, черт дернет, и вашему сыну захочется, как вы говорите, самоутвердиться на чьей–то физиономии, тогда как быть?..

Наверное, не стоило мне этого говорить. Неожиданно покраснев, он встал, грозно надвинулся на меня и, ударив ладонью по столику, выкрикнул:

– Вы думаете, что говорите? Не смейте проводить параллель! Мой сын так не поступит! Он не так воспитан! Вы слышите? Он никогда не станет хулиганом, вы слышите, не станет!

…Я вышел в тамбур. Мне было жаль, что разговор закончился вспышкой гнева и обиды. Я хотел продолжить его и убедить соседа, что преступлений без причин не бывает и для того, чтобы победить преступность, надо бороться с причинами и обстоятельствами, ведущими людей к преступлению. Об этом говорит и закон, и жизнь подтверждает это. Но, к сожалению, разговор у нас не состоялся: мой сосед понимал вещи слишком упрощенно и, убежденный в своей правоте, не желал взглянуть на них иначе. Я сожалел, что так вышло. Через несколько часов нам предстояло расстаться, вероятно навсегда, и досадно было думать, что я не успел поколебать ошибочность и категоричность его суждений.