Владимир Чубуков – Прах и пепел (страница 53)
– Ну, тогда, – Недостомесов разрезал улыбкой густую растительность на своем лице, – приходи ко мне с топором и руби меня в капусту.
Коле снился сон. Писатель – Коля сразу его узнал – бродил по своему особняку, смурной и встревоженный. Старик, а между тем неплохо сохранился, несмотря на годы пьянства и наркомании. Молодец, что вовремя завязал, а то б не дожил до таких лет. По лицу писателя ползали неброские, на первый взгляд, приметы растущего страха. Похоже, магия Недостомесова начинала действовать, подтачивала психику, и писатель мыкался, бедный, не понимая причин своей тоски.
«Давай-давай!» – злорадно и азартно шептал Коля во сне.
Писатель замер на месте, тревожно прислушиваясь. Нервно зыркнул по сторонам. Принюхался, совсем уж по-звериному, коротко и быстро втягивая носом воздух. В этот миг что-то птичье изобразилось в лице.
«Стервятник. Точно! Один в один, – подумал Коля. – Вынюхивает падаль».
Писатель произнес какую-то короткую фразу, но Коля ее не разобрал; не настолько хорошо знал английский, чтобы легко понимать разговорную речь. Наверное, прозвучало настороженное «Кто здесь?». Старик немного потоптался на месте, а потом резко двинулся куда-то в сторону и пропал из виду.
«Вот блин! – подумал Коля. – Магия магией, а тоже ведь, сука, с техническими косяками».
Изображение перед Колиными глазами поехало в сторону, затряслось, а когда наконец стабилизировалось, то стал виден писатель, опасливо идущий по дому с большим кухонным ножом в руке.
«Ага, – понял Коля, – на кухню, значит, за ножом сходил».
Старик прислушался, и тут до Колиного слуха донесся странный звук, похожий на тихое собачье поскуливание, почти посвистывание, будто кто-то потихоньку подул в глиняную свистульку.
Писатель напряженно вслушивался, и Коля явственно ощутил, как сильно бьется стариковское сердце, как холодеют пальцы, сжимая отчаянно металлическую рукоять ножа.
Скрипнула какая-то мебель. И тут же словно бы царапнуло по полу что-то костяное. Старик закусил зубами нижнюю губу.
Тут-то Коля и увидел ее.
Женщина – голая, синюшно бледная, в паучьих конвульсиях, нечеловечески изламываясь в каждом потусторонне-хищном движении, ползла по полу, приближаясь к старику. Тот застыл от ужаса, безвольно опустив руку с ножом. Пробормотал что-то вроде: «Наоми, девочка моя!» И кошмарное это существо, судорожно распрямляясь, хищно прыгнуло.
Время сгущалось, мучительно вязло, секунды ползли, как сонные пиявки, насосавшиеся крови. Тварь медленно летела в прыжке, разверзая рот – настоящую пасть, неожиданно широкую, обсаженную по краям неровными зубами.
В какой-то миг оцепенение времени прошло, и секунды, захлебываясь и наползая друг на друга, заторопились наверстать упущенное, и тогда стало трудно следить за событиями. Движения рук и ног сделались неуловимы, все слилось в смазанную абстракцию. Но продолжалось это недолго.
Старик, рухнувший на пол под тяжестью навалившейся твари, наконец с трудом поднялся. Правая рука его заметно дрожала, и в ней дрожал окровавленный нож.
Женщина с распоротым брюхом, которое, будто второй рот, плевало кровью и выблевывало из себя потроха, корчилась на полу. Она умирала не как человек – как огромное насекомое, какая-то гадостная саранча.
Проснувшись, Коля решил, что задумка Недостомесова была неплоха: свести с ума дочь писателя, заставить ее напасть на отца и нарваться на нож в его руке.
Но, к разочарованию Колиному, никаких известий о том, что писатель убил свою дочь, так и не появилось нигде.
Коля позвонил Недостомесову и сказал, что сон видел, однако реальность этих событий под сомнением.
– А что ты хотел? – отвечал тот. – Чтобы он дочь зарезал и в полицию на себя заявил? Сам бы, что ли, так сделал, да? Он от трупа избавился и все скрыл. Мозги-то у него еще есть.
Поразмыслив, Коля решил, что так оно, наверное, и лучше. Объявить себя убийцей – значит сесть в тюрьму, а то и на электрический стул. Если же все скрыть, то после этого можно писать книги, подтачиваясь притом жуткими червивыми мыслями, от которых и сами книги станут жутче.
Теперь надо ждать, когда появятся новые книги старика. Терпеливо ждать. Собственно, в этих книгах все и дело, в них и должен проявиться эффект от Колиной затеи.
Время шло и несло с собой лишь разочарование. Старик писал, как всегда, неутомимо, на русский язык его переводили быстро. Но все новые книги, жадно прочитанные Колей, отозвались в нем возмущением и глухой злобой.
Старик не исписался, нет, он просто сползал в сентиментальщину и морализаторство. Лишь формально и по инерции казался прежним собой, как актер, что никак не стряхнет приросшую к нему личину.
Коля пытался поговорить об этом с Недостомесовым, но тот и слушать не хотел, а лишь твердил упорно, что все сделал в лучшем виде, что заказ выполнен, что писатель, как и договаривались, попал под темное колдовское воздействие и был опален настоящим ужасом.
После телефонных споров с Недостомесовым открывалась в Колином нутре зудящая червоточина: «Черт его знает, – сомневался, – может, я как-то предвзято ко всему отношусь? Искаженно все воспринимаю?»
Но тут же сомнение разворачивалось в противоположную сторону: «Или это
Коля завел знакомства с другими колдунами города, адреса которых сумел найти в интернете и местных газетах, где печатали объявления об услугах. Поговорил с ними о Недостомесове и выяснил, что тот среди коллег авторитетом не пользуется, что раньше, лет десять назад, его уважали, но потом Недостомесов позиции сдал.
– Выгорел, – так сказал о нем колдун Лазарь Изметинович, от которого на Колю повеяло настоящей жутью.
После разговора с Изметиновичем он даже утратил недели на три всю свою мужскую потенцию, которая обычно не подводила, а тут вдруг увяла, будто при радиоактивном облучении.
Рассказывая Коле о Недостомесове, Изметинович тихо пробормотал себе под нос:
– Такого прихлопнуть бы, чтоб звание не позорил.
Коля услышал это и промолчал, про себя же подумал, что у Недостомесова сильно, видать, подмочена репутация, раз коллега такое о нем говорит.
Раньше Недостомесов, как объяснил Изметинович, действительно жил во тьме: бодрствовал по ночам, а днем спал, и была у него перед глазами вечная ночь. Всегда видеть одну только ночь – наяву и во снах – это залог подчинения себе тех особо темных энергий, что недоступны никому из бодрствующих под солнцем. Однако Недостомесов начал собственным правилам изменять, и кое-кто не раз замечал его разгуливающим по городу при свете дня – в темных очках с огромными стеклами во все лицо и в надвинутой на лоб кепке с козырьком. Недостомесов думал остаться неузнанным. Но есть глаза, от которых так просто не укроешься.
В последние годы Недостомесов только прикидывался мрачным колдуном перед доверчивыми клиентами. Что-что, а пускать пыль в глаза умел. Колдовских способностей у него почти не осталось, зато предпринимательская жилка пульсировала вовсю.
Услышав все это, Коля помрачнел и окончательно убедился, что Недостомесов просто развел его как лоха, что деньги пропали зазря, а этот чертов лицемер будет выкручиваться до последнего, вешая на уши лапшу о том, как он все сделал в лучшем виде.
Чем дальше, тем сильнее проникался Коля убеждением, что все свои магические способности, если только была тут хоть капля магии, а не один элементарный гипноз, Недостомесов направил не на писателя, а на одного лишь Колю. Сфабриковал для него инсценировку и внушил эту сказочку в виде сна. Ледяной яростью наполнялось Колино нутро при мысли о таком обмане.
Наконец, раскалившись в сомнениях и умозаключениях, повесил он через плечо сумку с топором и отправился ночью к Недостомесову.
На этот раз дом колдуна был погружен во тьму. Дверь заперта, но Коля увидел приоткрытое окно и влез через него внутрь.
Колдун мирно посапывал на разобранном диване. Голова покоилась на большой мягкой подушке, и подушка эта привела Колю в бешенство.
«Вот же сука, – думал с ненавистью, – на мягкой подушке нежится! И если спит ночью, значит, днем точно бодрствует!»
Недолго думая, Коля рубанул топором спящего – по правому плечу. Потом, когда тот, проснувшись в ужасе, свалился с дивана и скорчился на полу, Коля отрубил ему правую руку и, включив свет (уже не такой тусклый, как в той комнате, где колдун принимал Колю, а яркий, чуть ли не стоваттный), склонился над жертвой и прошипел:
– Или ты, сука, сделаешь все, что должен, за что я деньги заплатил, или я тебя в капусту порублю! Помнишь, тварь, сам же и говорил: что не так, приходи, мол, и руби меня. Говорил? Говорил! Вот я и пришел, как договаривались. Все по чесноку!
Недостомесов плакал, умолял пощадить, обещал вернуть деньги, выплатить неустойку, а Коля нависал над ним с топором, чувствуя прилив лихой темной силы, бурлившей в крови. Захваченный этой силой, его дух отрывался от липкой материальности мира сего. Вернуть деньги? Выплатить неустойку? Ему стало смешно. И, заклекотав от гортанного нечеловеческого смеха, Коля рубанул колдуна топором – на этот раз в левое плечо.
Когда несколькими ударами отрубил, наконец, и левую руку, то увидел, как на побелевшем лице колдуна проступило что-то страшное и глубинное, словно откуда-то из могильной тьмы показалось древнее чудовище, очнувшееся от векового транса.