Владимир Чиж – Биологическое обоснование пессимизма (страница 17)

Если мы имеем полное право не верить словам матери, что она страдает от потери сына, если при этом в организме ее незаметно никаких изменений, если она с прежним аппетитом кушает, по прежнему крепко спит, то с таким-же правом мы должны не верить распространенному поэтами и проповедниками мнению о силе нравственных страданий. К сожалению, это мнение нужно считать одной из иллюзий, которыми люди себя утешают; непосредственное наблюдение учит, что все нравственные или высшие страдания играют в нашей жизни самую ничтожную роль! Это, конечно, грустно, но это безусловно верно; нам теперь смешна наивная гордость наших предков, твердо веривших, что земля — центр мира, создана для того, чтобы они на ней жили, что лошади созданы для того, чтобы люди на них ездили, и т. п.; также в будущем будет смешно наше убеждение, что духовные или высшие страдания занимают первое место в нашей жизни; мы научились лучше бороться с природой, чем наши предки, и вместе с тем поняли, какое скромное место мы занимаем; в будущем, конечно, высшие страдания будут иметь больше значения и люди будут правильнее оценивать свои низшие животные чувствования.

К сожалению, я не могу тут излагать происхождение этой иллюзии, ограничусь лишь наиболее убедительными доказательствами ее несостоятельности. Вообще принято думать, что люди „чахнут“, „вянут“, „погибают “ от разбитой любви, от неудовлетворенности их идеальных стремлений, „мучаются“ угрызениями совести и т. п. Научное наблюдение убедительно опровергает влияние страданий высшего порядка на организмы или, иначе говоря, значение их в сумме ваших страданий, и рассказы, например, о смерти под влиянием радости делаются все реже; еще характернее, как в этих рассказах — вообще мало вероятных — изменилось событие, радость по поводу которого вызвала смерть.

Современники Гомера, уверенные в том, что боги принимают живейшее участие в их делах, могли верить, что собака Улисса умерла от радости, увидев своего хозяина после продолжительного отсутствия. Современники Плутарха могли верить, что Поликрат умер от радости (то-есть наслаждения), вызванной выражениями признательности и уважения сограждан; теперь уже никто ни поверит, чтобы столь возвышенное наслаждение могло сопровождаться столь интенсивными изменениями организма, способными вызвать смерть. И вот Ferré63, чтобы привести пример смерти от радости не из столь отдаленного прошлого, должен был упомянуть о племяннице Лейбница, умершей от радости, получив наследство. Ferré не замечает, что радость племянницы Лейбница гораздо низменнее не только радости Поликрата, но и радости собаки Улисса. Действительно, в наше время, если и возможна смерть от радости, то от радости самой низменной; если племянница Лейбница действительно умерла, получив известие о наследстве, то это доказывает, что наслаждения, покупаемые за деньги — хорошая пища, богатая обстановка, отсутствие работы и. т. п. — столь интенсивны, что одно представление о грядущих наслаждениях связано с сильными чувствованиями. Только чувствования, сопряженные с восприятиями предметов, покупаемых за деньги, могут быть интенсивны, и потому органические процессы, им соответствующие, достигают значительной степени, и потому в действительности никто и никогда не умирал от чисто духовного, высокого наслаждения; собака Улисса, увы, идеал, недостижимый для людей.

Еще более убедительны наблюдения о влиянии духовных страданий на наше здоровье. Казалось-бы, что, если страдания влюбленных, патриотов, моралистов, честолюбцев интенсивны, то они должны, по крайней мере, хоть сколько нибудь отражаться на состоянии их здоровья. Однако наиболее одаренные личности нередко достигают глубокой старости; никто-же не сомневается, что высшие чувствования напр. у Гладстона ни как не менее интенсивны, чем у большинства, однако все его „страдания“ не помешали ему достигнуть глубокой старости: никто не усомнится, что если-бы Гладстону пришлось переживать настоящие страдания, то-есть страдания, причиняемые нищетой, работой, болезнями, смертью детей, то он не дожил-бы и до 70 лет. Принято думать, что душевные страдания разрушают здоровье, однако такое мнение не подвергается наблюдениями. В сочинениях Hack-Tuke и Ferré собраны многочисленные наблюдения о взаимности между чувствованиями и состояниями организма; при невнимательном отношении к материалу может показаться, что будто-бы высшие чувствования играют настолько большую роль в нашей жизни, что могут влиять на здоровье. Кто-же внимательно подумает о всех рассказанных случаях тот напротив убедится, что высшие чувствования почти ни-а какого влияния на состояние нашего здоровья не имеют, именно оказывается, что только испуг и гнев сопровождаются изменениями в организме, причиняют болезнь. Мы знаем, что испуг и гнев даже у животных сопровождается изменениями в организме64 и весь многочисленный материал, собранный Ferré, доказывает, что только страдания, происходящие при испуге и гневе, играют настолько важную роль в нашей жизни, что могут обусловить болезнь; ни одного достоверного случая, доказывающего, что высшие чувствования могут влиять на наше здоровье, Ferré не привел; не могу припомнить и я ни одного такого случая из всей моей врачебной деятельности65.

Конечно, нельзя отрицать, что огорчения, нравственные страдания в продолжении многих лет имеют влияние на здоровье; по влияние их так незначительно, что психиатры не могут хоть бы приблизительно определить величину этого влияния. Вследствие незначительности этой величины мнения психиатров о значении высших чувствований в этиологии душевных болезней весьма несходны между собою; действительно, это влияние так незначительно, что нет двух таблиц причин душевных болезней, в которых цифры о больных, заболевших от нравственных огорчений, были бы сходны между собою. Очевидно однако, что с развитием психиатрии все меньше и меньше придается значения высшим чувствованиям в происхождении душевных болезней. Если бы высшие чувствования имели значение в сумме наших страданий, то, конечно, в заведениях для душевно-больных было бы очень много лиц, перенесших большие огорчения; однако, я настаиваю на этом, в заведениях для душевно-больных очень мало лиц с высоко-развитыми высшими чувствованиями, и вообще лиц испытавших большие „несчастья“. Нужно сознаться, что с горя с ума не сходят, не сходят с ума от любви, от мучений совести, от честолюбия, от сочувствия к бедствиям человечества, от нравственных унижений. Человечество обречено на более тяжелые страдания, чем перечисленные, и эти-то настоящие страдания разрушают здоровье и всего организма и головного мозга... La Mettrie66 был прав, сказав „Le chagrin est ни vrai mal physique“, и мы только то горе можем считать настоящим страданием, которое также разрушает здоровье, как „mal physique“; горе не отзывается на состоянии здоровья, как бы не было оно возвышенно, не имеет существенного значения в сумме наших страданий.

Мы все до такой степени привыкли преувеличивать значение горя, то-есть нравственных страданий и игнорировать настоящие страдания, что сказанное мною здесь для большинства покажется преувеличением и даже парадоксом, но я вполне убежден, что рано или поздно люди откажутся от своих старых заблуждений и будут трезво смотреть на действительную жизнь с ее настоящими страданиями. Это заблуждение крайне вредно, потому что мы совсем позабыли ценить истинные страдания, благоговеть перед истинной добродетелью и поклоняемся „героям и героиням“, достойным презрения и негодования. Пока только наш гениальный Л. Н. Толстой вполне верно понял всю лживость поэтов и романистов.

Он говорит: „Как изображаются герои и героини, представляющие идеалы добродетели? В большинстве случаев мужчины, долженствующие представить нечто возвышенное и благородное, начиная с Чайльд—Гарольда и до последних героев Фелье, Троллопа, Мопассана — суть ни что иное, как развратные тунеядцы ни на что, ни для кого не нужные... я говорю о типе обычном, представляющем идеал для массы, о том лице похожим на которое старается быть большинство мужчин и женщин“67. Вследствие ложного представления о значении высших чувствований, мы с волнением читаем описание микроскопических страданий развратных тунеядцев и не хотим понять великих страданий настоящих героев; настоящими-же героями мы должны считать сельских обывателей, потому что, как вполне верно выразился один губернатор, „уплата сельским населением государственных и земских повинностей составляет одно из важнейших отправлений жизни сельских обывателей“. Когда люди откажутся от этого грубого заблуждения, тогда образованные люди не будут говорить, что они „работают для своего отечества“, „приносят пользу своему отечеству“, „служат общему благу“ и. т. и.; теперь же никто и не замечает наивной лжи этих „тружеников“ „за приличное вознаграждение“. Чтобы понять, как нелепы подобные фразы, стоит лишь сообразить, как много лиц желало-бы получать такое жалование, какое получают те, „которые работают на пользу своего отечества"68 и как мало вырабатывают те, „одно из важнейших отправлений жизни" которых составляет уплата податей, идущих на жалование „служащим общему благу". Не трудно попять, кто из них работает на пользу отечества, кого следует уважать, чьим страданиям нужно сочувствовать и по мере сил помогать.