Владимир Чиков – Нелегалы. Молодый, Коэны, Блейк и другие (страница 46)
Когда Квасников показал проект записки Фитину, тот после ее прочтения заметил:
— А может, не надо указывать в примечании, что вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались ранее профессор Слуцкий в Харькове, академики Капица в Москве и Скобельцын в Ленинграде? Эти имена для Сталина сейчас ничего не значат… Да и Берия неизвестно как отнесется к этому…
— Известно как! Вскипит опять. Я настаиваю, Павел Михайлович, оставить все как есть!
— Но я хочу понять, почему ты настаиваешь на этом? Мне же придется убеждать наркома, иначе он просто выбросит это примечание…
— Хорошо, хорошо, я поясню. Примечание нужно не столько для Берии, сколько для Сталина. Он должен наконец понять, что наша страна не по вине ученых вынуждена приступить к развертыванию работ по ядерной физике с опозданием в два года. Ведь Сталин, а не кто-то другой, боясь прослыть агрессором, наложил в свое время вето на исследования Флерова, Петржака, Гуревича, Зельдовича, Харитона. Они еще в 1939 году начали заниматься теоретическими изысканиями по урану. Но в тот период у них не было веса в ученом мире, поэтому я и привел фамилии трех физиков-атомщиков. Каждый из них, я как бы даю понять, способен возглавить какое-то направление в атомной физике или даже руководить научно-совещательным органом при ГКО…
— Вот теперь это звучит убедительно! — воскликнул Фитин. — И если бы я пошел сейчас с твоей запиской на доклад прямо к вождю, то наверняка убедил бы его… А вот Берия станет камнем преткновения! И как он поведет себя на докладе в Кремле, никто из нас не будет знать…
— Интуиция подсказывает мне, что товарищ Сталин в этот раз отнесется к разведданным с полным пониманием. Тем более что они перекрываются дневником немецкого офицера и доводами, изложенными во втором его письме…
Совершенно секретные материалы разведки, полученные агентурным путем из Англии и приложенные к записке, сыграли определяющую роль при выборе Сталиным решения — начинать или не начинать в Советском Союзе работы по созданию атомной бомбы. После этого состоялось специальное заседание ГКО. И хотя над ним довлели заботы о более непосредственных задачах науки, связанных с войной, о ее долге перед фронтом, было принято решение: немедленно приступить к разработке отечественной атомной бомбы. Программу по ее созданию возглавил И.В. Курчатов, а куратором от Советского правительства был назначен В.М. Молотов. По линии разведки ответственным за обеспечение секретности материалов и реализацию разведданных стал, естественно, Л.Р. Квасников.
С этого времени он поселился на Лубянке в доме № 2, где забот у него сразу прибавилось: помимо организации разведывательной работы жизнь заставила заняться изучением поступавших из резидентур многочисленных материалов в виде математических формул, схем и чертежей по урановой проблеме. С учетом их особой важности Квасников поставил перед собой задачу разработать и ввести жесткую систему секретности, не позволяющую никому, кроме заинтересованных лиц, знать о том, что Советский Союз тоже приступил к работе над атомным проектом.
Поступавшая из Великобритании развединформация по урановой проблеме докладывалась только академику И.В. Курчатову, причем самим Квасниковым (так распорядился нарком Берия, которому Фитин сообщил о том, что Леонид Романович как человек, закончивший аспирантуру, хорошо разбирается во многих научных вопросах). Впоследствии в этом легко убедился и сам Курчатов: он был удивлен, что сотрудник разведки, доставлявший ему под расписку информацию, легко владеет редкими в то время терминами, такими, как «сечение захвата нейтронов», «разделение изотопов урана диффузией, центрифугальным и электролизным методом», «трансурановые элементы», и многими другими. Возможно, только благодаря этому у них с первых дней сложилось полное взаимопонимание, несмотря на то что Квасников обязывал академика расписываться за полученные от разведки материалы, будь то документы на английском языке или переведенные на русский язык с пометкой «подлежат возврату».
В целях конспирации И.В. Курчатов по его указанию не должен был даже ближайшим своим коллегам рассказывать об информации, полученной по каналам разведки. Все отзывы, оценки, а также последующие задания ведомству Фитина представлялись Игорем Васильевичем только в рукописном виде — ни секретарей, ни машинисток, ни своих непосредственных помощников он посвящать в эти вопросы не имел права. Все было строго засекречено, и в то же время была прекрасно отлажена обратная связь — никто из сотрудников нью-йоркской или лондонской резидентуры не знал, что задания и оценка их разведданных давались академиком Курчатовым, имя которого как руководителя советского атомного проекта было в то время строго засекречено и известно лишь высшему руководству страны и узкому кругу ученых-физиков.
Возвращаемые от Курчатова агентурные материалы разведки, представленные в подлинниках, подшивались в дело «Энормоз» (в переводе — чудовищный, колоссальный), а если это были вторые или третьи экземпляры, то, по указанию Квасникова, они уничтожались специально созданной комиссией. Благодаря такой вот четко отлаженной системе учета документов и соблюдения норм конспирации в работе с ними ни одна спецслужба Запада не имела представления о том, что в Советском Союзе тоже начали работать над атомной бомбой.
Летом 1942 года Центр получил из Нью-Йорка шифровку с грифом «срочно» — «особой важности». В телеграмме сообщалось о том, что к агенту-групповоду Луису[121] обратился знакомый ему ученый-атомщик Артур Филдинг[122] из Чикагского университета с просьбой вывести его на кого-нибудь из советских людей, работающих в Амторге. При этом Филдинг заявил о том, что он хотел бы передать русским сверхсекретную информацию о начавшихся в США разработках супероружия и что они должны узнать об этом как можно раньше, ибо одностороннее владение может привести мир к вселенской катастрофе. Руководитель резидентуры в Нью-Йорке высказал в шифровке предположение, что речь может идти скорее всего об американо-английском проекте урановой бомбы. Заканчивалась шифровка следующими словами:
«…В процессе беседы с Филдингом у Луиса сложилось твердое убеждение, что тот действительно намерен нам искренне помочь…»
Начальник разведки, прочитав доложенную Квасниковым шифровку, спросил:
— Ваши предложения, Леонид Романович?
— Я полагаю, что такого шанса нам упускать никак нельзя! Надо давать санкцию, Павел Михайлович. Интуиция подсказывает мне, что о таких кандидатах на вербовку можно только мечтать. Тем более сейчас, когда перед нами особенно остро поставлена задача по проникновению в тайны «Манхэттенского проекта»[123]. А как проникать в него, если в нью-йоркской резидентуре нет ни одного более или менее подходящего кандидата на вербовку? Да и вообще информационный поток по научно-технической линии с отъездом из США Овакимяна заметно снизился… Меня это очень беспокоит…
На секунду задумавшись, Квасников робко спросил:
— Послушайте, Павел Михайлович, а что, если мне самому поработать в Нью-Йорке, чтобы как-то поправить создавшееся там положение по линии НТР?.. А потом, надо же когда-то и мне поработать в «поле»[124].
Начальник разведки молчал.
— Вы же сами не раз подчеркивали, — продолжал Квасников, — что в условиях войны роль НТР в деле обеспечения науки информацией оборонного и народнохозяйственного значения во сто крат возрастает.
Фитин по-прежнему молчал.
— А что касается вербовки Филдинга, — продолжал Леонид Романович, — то надо, конечно, давать «добро». Кто знает, возможно, это будет еще один, теперь уже американский, Чарльз[125], с помощью которого мы можем решить задачу, поставленную наркомом…
— Да, Леонид Романович, умеете вы уговаривать начальство. Ладно, я принимаю ваши доводы, но учтите — в случае чего отвечать будем вместе.
— О чем вы говорите, Павел Михайлович! — воскликнул Квасников. — Положитесь на мою интуицию: я убежден, что все будет о’кей!
— Ну хорошо, готовьте в Нью-Йорк шифровку с нашим согласием. А что касается вашего желания поработать в «поле», то я попробую об этом переговорить с наркомом…
Начальник разведки сдержал свое слово.
Наркому внутренних дел Союза ССР
Генеральному Комиссару
государственной безопасности
т. Берия.
РАПОРТ
Для усиления работы американской резидентуры прошу Вашей санкции командировать в США следующих сотрудников 1 Управления НКВД СССР:
1. т. Квасникова Леонида Романовича в качестве руководителя нью-йоркской резидентуры по НТР с задачей организации группы технической разведки на должность уполномоченного Наркомхимпрома СССР;
2. т. Дорогова Василия Георгиевича — для работы по обслуживанию советской колонии на должность атташе Посольства СССР в Вашингтоне.
1 октября 1942 г.».
На рапорте наложена резолюция Кобулова:
«Прошу оформить.
2. X.42».
В конце того же года под прикрытием сотрудника «Международной книги» Л.Р. Квасников выехал из Москвы в США. В Нью-Йорк он прибыл в начале марта. Приняв от руководителя резидентуры В.М. Зарубина все дела по научно-технической разведке, Леонид Романович внимательно изучил их и когда освоился с оперативной обстановкой, то пришел к ожидаемому, но неуютному для аса разведки Зарубина выводу: НТР у него оказалась на втором плане, а на первом — политическая разведка. Молодые сотрудники, прибывшие годом раньше в Нью-Йорк, А.С. Феклисов и А.А. Яцков, которым предписывалось вести научно-техническое направление, использовались в основном «на побегушках», имея на связи всего по два агента. В то же время у многоопытного Твена[126] их было в десять раз больше, и половина из них работала опять же на политическую разведку. Это и послужило поводом для серьезного, принципиального разговора тогдашнего майора Квасникова с весьма уважаемым резидентом, легендарным генералом Зарубиным: