Владимир Чиков – «Крот» в генеральских лампасах (страница 52)
Дома он все проанализировал и попытался выстроить мысли в отношении своего возможного провала, но у него ничего не получилось. Инстинкт самосохранения подсказывал Полякову, что опасность совсем близка, она ходит где-то рядом и в любую минуту может постучаться в дверь. Не дожидаясь этого, он на другой день вышел опять на Арбат и попросил цыганку погадать. Та предсказала ему дорогу в пропасть и недолгую жизнь. И как назло, в тот же день и час по возвращении домой дорогу ему перебежала черная кошка. С того момента жизнь стешу него устрашающе холодной и горькой. «Все, Дмитрий Федорович[93], кончилось твое везение, — сказал он самому себе. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Не удалось тебе, милый, прожить в последнее время скрытной жизнью. Слишком уж много ты предал хороших людей. А теперь вот будь готов и к расплате. А все это из-за того, что не на тот алтарь ты положил свои способности. Что ж, с этим обстоятельством надо считаться, как человек считается с тем, что он болен смертельным недугом…»
С того дня спокойствие окончательно покинуло его, кажущиеся равновесие и опора под ногами стали шаткими, как у канатоходца на веревке. Угроза ареста безжалостной глыбой стала с каждым днем наваливаться все больше и больше. Куда бы ни шел теперь Поляков, ему казалось, что все сотрудники наружного наблюдения КГБ заняты слежкой только за ним одним. Такое чувство часто посещает подобных Полякову людей в его положении. Особенно тех, кто хоть раз замечал за собой «наружку». Ничего не поделаешь, в природе человека есть что-то неосязаемое и неуловимое, что долетает до органов чувств и предупреждает его о серьезной опасности.
Лишившись всех точек опоры в жизни, он все больше осознавал зыбкость и ненадежность своей жизни. «Какой же я дурак был тогда, в Дели, когда Вольдемар Скотцко предлагал мне остаться в Индии!» — казнил он теперь себя. Он понимал, что шансы уцелеть уже ничтожны. «Предсказания цыганки, недобрые приметы, связанные с черной кошкой, — все это предвещает мне серьезную угрозу. Я чувствую, что мой арест — это вопрос времени. С ума можно сойти от всего этого», — подумал он и, взяв из холодильника бутылку водки, лихорадочно начал пить одну рюмку за другой. Да и ночью, не в силах заснуть, он пил рюмку за рюмкой, пытаясь заглушить навалившийся ужас страха перед арестом. Изнуренный темными мыслями о возможном расстреле и переживаниями в связи с этим, он только под утро забылся хмельным сном. И снились ему крысы, которые шныряли вокруг, а он постоянно отстреливался от них. Когда, наконец, они все куда-то разбежались и попрятались, то одна с почти оторванной головой осталась сидеть в углу. Мертвенные, немигающие глаза ее уставились на него. И тут он очнулся, лицо его было искажено диким страхом. Ему стало не по себе: сердце сильно ухало, на душе было погано и какой-то мучительный кавардак царил в голове.
Полдня он не находил себе места от предчувствия, что с ним должно произойти что-то ужасное, потом — от тоски по прошлому и от жалости к себе. Не выдержав состояния крайнего беспокойства и тревоги, он сел в машину и в попытке уйти от черных мыслей укатил на дачу. Но и там беспрестанный страх продолжал изводить Полякова в течение всех последующих дней. Каждое утро он просыпался с одной мыслью, что именно в этот день его, наверно, арестуют. Понимая, что проводить изо дня в день время в ожидании ареста просто невыносимо, он решил вернуться в Москву. В тот же день, вечером, ему позвонил генерал Хоменко и сообщил, что 7 июля в Военно-дипломатической академии состоится встреча с ветеранами ГРУ. А на другой день в его квартире опять раздался телефонный звонок.
— Приветствую тебя, Дмитрий Федорович! — раздалось на другом конце трубки.
Поляков сразу узнал начальника академии генерал-полковника Мещерякова.
— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! — радостно воскликнул Поляков.
— А ты почему не на даче в такое прекрасное время года?
— Да я только вчера приехал оттуда. Хоменко сообщил мне, что 7 июля, в понедельник, состоится встреча с ветеранами разведки. Вот я «прискакал» в надежде на то, что, быть может, и меня пригласят на нее.
— Вот поэтому я и звоню, чтобы пригласить тебя на эту встречу, — подхватил начальник академии. Она действительно состоится 7 июля в пять часов вечера. Мы предлагаем тебе как самому опытному ветерану в делах разведки в «поле» выступить на этом вечере.
— Спасибо за доверие, товарищ генерал-полковник. А о чем я должен там говорить? — поинтересовался Поляков.
— Об укреплении славных боевых традиций в военной разведке. Подъезжай-ка на полчасика пораньше, чтобы мы могли с тобой все скорректировать…
— О’кей! Я обязательно приеду.
— Тогда до встречи в понедельник…
После этого телефонного звонка Поляков впервые почувствовал, как невидимый пресс, давивший на него в последние два месяца, свалился с души и плеч.
А тем временем в КГБ СССР оперативная группа уточняла последние детали планируемой операции по захвату уникального шпиона — генерала с двадцатипятилетним стажем предательской деятельности. Решено было взять его так, чтобы скрыть арест от американских разведчиков, которые постоянно оберегали его и держали под своим визуальным присмотром. Чтобы все было тихо и незаметно для посторонних, на КПП академии за час до начала встречи дежурных подменили сотрудниками группы захвата. Как только Поляков в генеральской форме и при всех своих регалиях вошел в помещение КПП и показал приглашение, он, миновав «дежурного», оказался в окружении крепких молодых мужчин в гражданской одежде, о профессии которых догадаться было не трудно. Они смотрели на него с нескрываемым презрением.
— Что это все значит? — возмутился Поляков.
— Просим вас, Дмитрий Федорович, пройти с нами в комнату дежурного, — вежливо ответили ему.
Сердце генерала учащенно забилось. «Все, это конец! — пронеслось в его голове. — Лучше бы не приезжал я с дачи!»
Когда все вошли в комнату дежурного по КПП, старший оперативной группы объявил о том, что Поляков подозревается в государственном преступлении.
Слова «государственное преступление» подействовали на него, как удар в солнечное сплетение. Голова закружилась, руки и ноги ослабли так, что он перестал их чувствовать. Казалось, что он вот- вот потеряет сознание, и в этот момент голос старшего группы вернул его к реальности:
— Раздевайтесь, пожалуйста, гражданин Поляков.
— Я еще раз спрашиваю: что все это значит?
— Сейчас мы доставим вас в Лефортово, и там вам все объяснят. Вопросы еще есть к нам?
— Да, — еле слышно ответил Поляков: чувствовалось, что ему было трудно говорить. — Нельзя ли мне позвонить жене и сообщить ей об аресте?
— Нет! — категорическим тоном отозвался представитель Комитета госбезопасности.
Глава седьмая
ПРОТОКОЛЫ ДУХАНИНА
Я не думаю, чтобы хоть один русский перешел на сторону противника по идеологическим соображениям…
В Лефортовском следственном изоляторе КГБ СССР, куда доставили генерала ГРУ Полякова, у него было много времени, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию и разобраться в том, что конкретно послужило основанием для его ареста, понять, какими документами из его многолетнего сотрудничества с американскими спецслужбами могут располагать советские органы госбезопасности. От этого в значительной степени зависела линия его поведения на следствии. «Если бы КГБ имел что-то серьезное, — размышлял он, — меня бы давно уже арестовали. Причем сделали бы это, как они это умеют, в лучшем виде: высокопрофессионально, организовав задержание с поличным при проведении очередной операции по связи с американской разведкой в Москве. Такая возможность у чекистов была, пусть только теоретически, но она все же существовала вплоть до моего отъезда в конце 1979 года в Индию. И раз уж я туда поехал, значит ни ГРУ ни КГБ ничего не имели против моей кандидатуры. Что ж могло случиться? По приезде в Дели я восстановил связь с американской разведкой и до отъезда в отпуск в Москву с соблюдением всех мер конспирации поддерживал ее с сотрудником ЦРУ Вольдемаром Скотцко. Все контакты с иностранными дипломатами в полной мере объяснялись исполнением возложенных на меня обязанностей военного атташе и поэтому ни у кого из окружающих не должны были вызывать подозрений. Такие встречи и уединения с установленными сотрудниками американской разведки легендировались перед Центром осуществляемой оперативной разработкой того или иного дипломата. И это развязывало мне руки и снимало все возможные вопросы со стороны своих сотрудников и резидентуры КГБ. Кроме того, в условиях заграницы эффективность внешней контрразведки и резидентуры КГБ крайне незначительна и не представляла сколько-нибудь реальной угрозы в плане выявления негласных и порой далеко не случайных связей советских граждан с сотрудниками иностранных фирм, компаний или спецслужб. Поэтому с этой стороны каких-либо провалов не могло быть. Неприятности начались весной 1980 года. Прав был Вольдемар Скотцко, сообщивший на одной из конспиративных встреч о допущенной в 1978 или 1979 году ошибке при осуществлении сеансов ближней радиосвязи с резидентурой ЦРУ в Москве, когда в двух разных передачах использовал я одну и ту же кодировочную группу. Но, по словам американцев, передаваемые в высоком скоростном режиме радиовыстрелы невозможно запеленговать. Значит, вероятность провала была близка к нулю.