Владимир Чиков – «Крот» в генеральских лампасах (страница 5)
Прием в американской миссии длился около двух часов. По его окончании первыми вышли на улицу супруги Сенькины и жена Полякова, а сам он был остановлен на пороге офиса одним из незнакомцев, назвавшимся Джоном Муром, который полушепотом опять же по-английски спросил:
— Почему вы, мистер Поляков, изменили свое решение сообщить генералу О’Нейли что-то очень важное?
Трент вздрогнул, но не растерялся:
— Это было вызвано неуверенностью в моей личной безопасности.
— Я гарантирую ее вам, если вы согласны встретиться со мной на пересечении Шестой авеню с 60-й стрит через полтора часа.
— О’кей, — ответил шепотом Поляков и как ошпаренный выскочил из офиса, прекрасно понимая, что даже небольшая задержка наедине с американцами вызовет подозрение у Сенькина.
Так оно и получилось. Анатолий Борисович заметил его душевное смятение и не удержался, чтобы не спросить:
— Ты чего такой всполошенный?
Невероятным усилием воли Поляков сохранил внешнюю невозмутимость и не растерявшись ответил:
— Они пытались втянуть меня в дискуссию о бывшем министре иностранных дел Молотове и о несправедливости понижения его в должности. Я отказался от обсуждения этого вопроса, сказал, что вы ждете меня на улице, на дожде и, извинившись, убежал от них…
По прибытии в гостиницу «Троцкий» — такая вывеска была над входом в холл, хотя на самом деле отель имел другое название — «Камерун», Поляков предупредил супругу, что вынужден опять на некоторое время уйти из дома по служебным делам. Нина Петровна Киселева — она оставила за собой после замужества девичью фамилию — отнеслась к его предупреждению с пониманием. За шесть лет совместного проживания в Нью-Йорке она знала, что частые вечерние отлучки мужа из гостиницы объяснялись проведением операций по связи с агентами.
Встреча с Джоном состоялась!! назначенном месте в половине одиннадцатого вечера. Увидев Полякова, Мори широко заулыбался: он был доволен, что советский разведчик сдержал свое слово и явился на их первую конспиративную встречу. Поскольку дождь на улице еще продолжался, Джон предложил Тренту сесть в машину, и только тогда они отъехали на несколько миль, а затем припарковались в каком-то глухом темном переулке. Американец не стал темнить и скрывать свою принадлежность к спецслужбам США, но при этом не конкретизировал, к какой именно службе он имеет отношение. Лишь по характеру профессионально задаваемых вопросов в лоб, а именно: кем является Трент — «чистым» дипломатом или разведчиком и почему он искал контакт с генералом О’Нейли, а не с представителем ФБР, — Поляков понял, что Джон — фэбээровец, и это обрадовало его. Не испытывая угрызений совести, он точно так же, как и Джон, сообщил всю правду о себе: «Я — военный разведчик, полковник, заместитель резидента по нелегальной работе в США».
Джон Мори впервые в практике своей работы столкнулся с таким податливым русским, который легко шел на контакт и этой своей легкостью вызвал даже отторжение и подозрение: «А не подстава ли он?» И Мори, решившись сразу поставить все точки над i, дал понять об этом русскому полковнику:
— Скажите честно, вас внедряют к нам? И также честно ответьте на другой вопрос: вы крепко стоите за советскую власть?
Трент-Поляков улыбнулся и шутливо обронил:
— Вообще-то, конечно, лучше крепко стоять, чем сидеть за нее.
Джон правильно понял его и, весело блеснув белыми зубами, опять спросил:
— В таком случае ответьте и на третий вопрос: почему в первую свою командировку в США вы не искали контакта с нами?
Тут Трент немного растерялся, невольно возникла долгая пауза.
— Если честно, у меня были тогда опасения быть засвеченным вами. Эти опасения остаются у меня и сейчас.
— А вот этого я не могу понять: почему возникают у вас такие опасения? — удивился Джон.
— Да потому что неумело работает ваша контрразведка! При ведении наружного наблюдения за интересующими ФБР советскими гражданами ваши «топтуны» постоянно проявляют в работе недопустимую небрежность. Выражается она в том, что в радиопереговорах при передвижении по улице или в поездках по загородным трассам они называют фамилии контролируемых вами объектов наблюдения. Вы, очевидно, не знаете, что наша контрразведка на вашей же территории успешно осуществляет перехват радиопереговоров американских филеров. И вообще посольская резидентура КГБ круглосуточно контролирует эфир в Нью-Йорке. Отсюда и идут мои опасения…
Сообщение Полякова подействовало на Джона Мори ошеломляюще. Вздрогнув, он сделал большие глаза — это был для него неприятный сюрприз.
— Любое упоминание обо мне в радиоперехватах, — продолжал Трент, — может стать причиной засветки меня перед советской контрразведкой. Именно это обстоятельство и удерживало меня в те годы от установления контакта с вами.
— О’кей, мистер Поляков. С этого дня я готов выполнять функции громоотвода в те моменты, когда молния может ударить в вас. Заверяю, что впредь ваша фамилия не будет фигурировать ни в радиопереговорах, ни в наших сводках, ни в других оперативных документах. Вы будете проходить у нас под другим именем или номером.
Трент кивнул и, одарив его довольной улыбкой, сказал:
— Хорошо. Что от меня требуется?
— На первых порах не очень многое. Если хотите, чтобы мы поверили вам с первой встречи, то, пожалуйста, назовите имена шифровальщиков, которые работают под крышей вашего представительства при ООН, а также и в посольстве СССР в Вашингтоне.
Если не сможете назвать сейчас, то подготовьте список их к следующей встрече.
— Я назову их вам прямо сейчас, — торопливо ответил Трент. — Но только тех, кого знаю точно.
И он назвал Мори шесть фамилий советских шифровальщиков, работавших в загранпредставительствах, аккредитованных в США. Записав их в своем блокнотике, Джон неожиданно спросил пренебрежительным тоном:
— У вас есть ко мне вопросы?
Трент уставился на американца недоуменным взглядом, подумав о том, что, наверное, как он и предполагал, на этом их контакт заканчивается: «Да ему что же? Он получил нужную информацию и аля-улю, ничего большеему не надо. Потому и не назначает последующую встречу». Испугавшись своего же предположения, он поспешил заверить Мори:
— Поверьте, мистер Джон, я как резидент нелегальной разведки буду вам очень полезен и в будущем. Вы только не провалите меня.
— Это не в наших интересах, мистер Поляков, — спокойно ответил ему Мори. Поняв, что долгой возни с вербовкой русского полковника не будет, он доверительным тоном добавил: — Если я правильно понял, то вы по своей доброй воле готовы с нами сотрудничать?
Вздохнув облегченно, Поляков ответил кивком, а потом сказал:
— Да, это так. И потому я хочу еще раз заверить, что готов идти с вами до конца, чем бы это ни грозило мне.
Такая навязчивость настораживала Джона Мори, но он, показывая вид, что обрадован его твердым заявлением, прищелкнув пальцами, ободряюще улыбнулся и воскликнул:
— О’кей! А почему вы по своей инициативе идете на сотрудничество с нами, мы поговорим в следующий раз — ровно через десять дней в десять часов утра на девятом этаже вашей гостиницы. Вас устраивает это место?
Поляков замешкался: он жил со своей семьей и семьями других разведчиков на шестом этаже и, естественно, опасался вызвать подозрения от возможно случайной встречи его и Мори с кем-либо из знакомых постояльцев. Это во-первых. А во-вторых, нарушался принцип конспиративности. И потому он был в душе не согласен с таким его предложением. Но торг в его ситуации был неуместен. Поэтому, опасаясь вызвать отрицательные эмоции у Джона с первой же встречи, он решительно ответил:
— Да!
— Тогда позвольте, я подвезу вас? — предложил Джон Мори.
— Нет, спасибо. Я доберусь общественным транспортом. Так будет безопаснее.
Когда Поляков вышел из машины, то у него возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Заподозрив это, он как опытный разведчик решился на небольшой эксперимент: перешел на другую сторону переулка, несколько раз проверился и, не обнаружив ничего подозрительного, поспешил к остановке такси. Перед тем как сесть в машину, оглянулся. Вокруг в столь позднее время на улице никого не было. Поняв, что стали сдавать нервы, он заставил себя немного успокоиться…
После встречи с Джоном Мори настроение у Полякова было хуже некуда, он постоянно ощущал безысходность своего положения и опасную зыбкость под ногами. Понимая, что совершил предательство и зашел слишком далеко, что теперь уже не выбраться из капкана, в который добровольно загнал сам себя, он все чаще стал уединяться в своем кабинете. Ему казалось, что он отрешен от разведывательной деятельности и что движется по какой-то никого не интересующей, бесполезной орбите. Голос разума подсказывал, что он совершил непоправимую ошибку, которой нет оправдания. Он и сам до конца еще не осознавал, что толкнуло его к такому подлому поступку. «Ведь ничто не угрожало моему существованию и благополучию. И здесь, и в Москве. Что же со мной происходит? Я ли это?» — не раз задумывался он.
Зыбкость его положения усиливалась еще и от кажущегося недоверия со стороны американца Джона. «Надо же такому быть: я выдал ему имена шестерых шифровальщиков, а он все еще смотрит на меня с недоверием и подозрением, — возмущался Поляков. — Ничего не понимаю! То ли он завербовал меня, то ли это была ознакомительная беседа? Возможно, после того как они убедятся, что я назвал подлинные фамилии, они оценят это и займутся мною более серьезно».