Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 53)
Однако с дамочкой, умеющей актерски перевоплощаться в кого угодно и в крайних случаях падать в обмороки, предстояло повозиться. А тут в связи с донесением Ахановского в голове Гольгинера вырисовалась и другая линия, тождественная делу германской шпионки Кары Лоты, способная без промедления опустить Целлера в пыточный подвал. Указанный Ахановским возможный германский агент Самуил Мовкис так или иначе был компаньоном самого доносчика, а значит, Мовкиса можно было выставить сообщником и Целлера. В надежную петлю для Якова Леонидовича свивались эти две ниточки-бечевочки от артистки-шпионки и от пусть пока предполагаемого дельца-шпиона. Для неожиданности удара по Целлеру этакой комбинацией Гольгинеру требовалось немедленно арестовать Мовкиса.
— Будем брать вашего компаньона, — сказал комиссар, пристукнув кулаком по столу.
— Так сразу? — только и смог выдавить изумленный Ахановский, в планы которого не входило отдавать на распыл Могеля, хоть со всем германским генштабом, до того, как удастся через него выгодно продать драгоценности.
Его уже не слушали, Гольгинер распоряжался о чекистской группе, необходимой для ареста в людном месте шпиона, почти наверняка вооруженного огнестрельным оружием.
На двух легковых авто чекисты вместе с Аханов-ским под командой самого Гольгинера подъехали на Большой Морской к «Шкиперу», собираясь скрытно взять дом с рестораном в кольцо перед приходом на ужин сюда Могеля. Но Ахановский увидел того здесь через окно по-прежнему сидящим за тем же столиком с неизменной пузатой бутылкой. Захват облегчился, чекисты попросту обложили все выходы из заведения.
В эти минуты у Могеля с «Домом Периньоном» сложились уже паритетные отношения. Самуил Ефимович, готовящийся к новой встрече с Ахановским, с энтузиазмом взялся за еду и сумел переломить опьянение, как бы обрести «второе дыхание», отрезвляясь еще и кофе. Вернувшись в свою более или менее привычную форму, он и внимательнее оглядывался по сторонам, как следует в общественном месте разыскиваемому ЧеКой и милицией человеку.
Поэтому Могель сумел опознать чекиста, расположившегося в дальнем от него углу зала за столом с классической газеткой в руках. «Азефовско-карамазовскому» Могелю нетрудно было заметить бессмысленность поведения этого посетителя в тельняшке под рубахой, читавшего вечером утреннюю газету и заказавшего в знаменитом матросскими кутежами «Шкипере» лишь кофе с булочкой.
Сразу протрезвевший Самуил Ефимович, профессионально сидевший за столиком, с которого были видны все входы-выходы зала, стал пристально наблюдать за ними. Вскоре за часто откидываемой официантами портьерой на пути к буфету Могель определил второго чекиста, изображающего на этом перекрестке пьяного, с трудом сидящего на диванчике у стены.
Агенту было неважно, из-за чего здесь затевается облава или арест кого-то из присутствующих в зале. Как человеку в розыске, Могелю следовало стремглав уносить ноги во всех таких случаях. Он был природным проходимцем, и всегда, прежде чем зайти куда-то, думал, как будет оттуда выходить. В «Шкипере» для отхода Самуилом Ефимовичем был давно намечен извилистый путь к лестнице наверх в многоэтажном подъезде, где размещался кабачок. Могель собирался использовать это по опыту их счастливого бегства от чекистов с Орловским таким же образом через крыши.
На этот раз енотовую шубу, висевшую в гардеробе, Могелю-Ванбергу-Мовкису было уже не унести. Что поделаешь, он, не торопясь, поднялся из-за стола и пошел в сторону туалетной комнаты, около которой был нужный ему ход в кладовку. Самуил Ефимович мгновенно проскочил в нее и закрыл за собой дверь на щеколду. Здесь он на ощупь в темноте пробрался по предварительно изученному им проходу между штабелями ящиков, коробок к дальнему концу склада. Там было забитое фанерой окошко, выглядывавшее в бытность этой кладовки комнатой привратника прямо в подъезд.
Могель отодрал фанерку, высунул голову туда и увидел, что парадное пусто. Самуил Ефимович протиснулся в подъезд и припустился на «кошачьих ногах» вверх по лестнице. Дорога через чердак налегке, без шубы лежала в любую сторону по стыкующимся здесь крышам домов.
Улепетывающий Могель не мог заметить чекиста, стерегущего парадное около его двери с улицы, а тот тоже — беглеца через дверь без стекол. Второй же чекист был выставлен на лестничной площадке пятого этажа именно для перекрытия отхода на крышу. Он заметил через лестничный пролет осторожненько ступающую по ступенькам снизу тушу Мотеля и, вытащив маузер, улыбнулся.
Для того чтобы было удобнее стрелять в Могеля в случае его сопротивления, чекист спустился на лестничный марш ниже. Он собирался окликнуть того на площадке четвертого этажа перед широким окном, у которого было посветлее от еще не сгустившихся сумерек.
— Стой! Руки вверх! — скомандовал чекист, как только Могель вступил на площадку.
У Самуила Ефимовича окончательно повисли руки. Такого он не ожидал, вмиг предсмертно зачастило сердце.
Могель никогда не носил оружия; даже участвуя в левоэсеровском восстании, он разгуливал с пустой кобурой, потому что всегда был уверен, что не пуля спасает, а лишь ум. Не было у него револьвера и сейчас, и не требовался. Черт, всю жизнь раздваивающий и погоняющий Самуила Могеля, обычно подшучивал, а тут вдруг отстраненно будто шепнул холодно: «Амба…»
— Руки вверх, я тебе сказал! — крикнул чекист, целясь из маузера.
Устало улыбнулся секретный агент, биржевой гений Могель-Ванберг и вспомнил первые строки эпиграммы на себя:
Он рванулся к перилам и бросился в пролет. Самуил Ефимович без крика пронесся вниз и разбился насмерть о мозаично выложенные плитки пола подъезда!
Глава третья
Сын купца, знавшего вдоль и поперек деловой Петербург при Государе и при Советах, комиссар Гольгинер опознал в погибшем Мовкисе знаменитого Ванберга, отданного под суд до и после революции за присвоение чужих денег. А когда труп доставили в морг на Гороховой, среди чекистов, явившихся посмотреть на легендарного мошенника, оказался сотрудник уголовной секции ПЧК, часто бывавший в городских тюрьмах. Он, присмотревшись к покойнику, удивленно воскликнул:
— Да это ж председатель следственной комиссии «Крестов» Самуил Ефимыч Могель, левый эсерище! Его за участие летом в их мятеже днем с огнем разыскивали…
Гольгинеру повезло: собирался подложить свинью Целлеру непростым выдавливанием из Рыжей Баронессы и Мовкиса показаний на их связь с Яковом Леонидовичем, а тут выпал безукоризненный шанс! Теперь о предательстве начальника комиссаров и разведчиков безусловно свидетельствовала возглавляемая им отчаянная парочка шпионов, диверсантов, контрреволюционеров, злостных спекулянтов, аферистов Ахановского и Мовкиса-Ванберга-Могеля.
Расстаравшегося на свою «бильярдную» голову Михаила Иосифовича Гольгинер немедленно арестовал и приказал отвести в камеру. А чтобы не удрал Целлер, он отправился к его кабинету с двумя помощниками, радуясь, что тот в начавшуюся ночь еще на службе.
Ничего не подозревающий Яков Леонидович спокойно поднял глаза на открывшего дверь Альберта Артуровича Гольгинера, который сначала в одиночку зашел в его кабинет с обычным приветствием:
— Здравствуй, Яша, как поживаешь?
— Неплохо, когда избегаю всякого этикета и помпы, — пошутил бывший антрепренер, поднимаясь из-за стола, чтобы пожать Гольгинеру пятерню.
В ответ Альберт Артурович выбросил из-за спины заведенную туда руку с револьвером и направил его тому в грудь.
— Не шевелись! Ты арестован. Товарищи! — позвал он помощников.
Вбежавшие чекисты бросились на Целлера, вывернули ему руки назад и потащили в коридор.
— Альберт, ты что? Какое мне предъявляется обвинение? — кричал и хрипел Целлер, когда его волокли в подвал, ударяя по лицу и ребрам, чтобы не вырывался.
Гольгинер не снизошел с ним до объяснений. Он приказал поместить Целлера, чтобы стал посговорчивее, в помещение № 96 со всяким сбродом.
Яков Леонидович давно ждал самых неожиданных развязок своего неблагополучия на Гороховой: избиения, пыток, немедленного расстрела, глумления на допросах, — но не мог и представить себе, что его, начальника с огромными полномочиями, другой комиссар бросит в самую жуткую кутузку.
Эта большая комната была набита десятками шестью человек, улегшихся спать на плотно поставленных к стенам кроватях с рваными мочальными, соломенными матрасами и на всем грязном полу. Арестанты надрывно храпели и стонали во сне, валяясь почти голыми в духоте с испариной от вонючих тел, мочи из бадьи параши и прокисшего табачного дыма. Сесть было негде, Целлер стоял у захлопнувшейся двери в узком проходе, все еще не веря, что ему придется жить на этой помойке.
Стриженый наголо субъект, дремавший за небольшим столиком перед единственным окном, положив голову на скрещенные руки, поднял ее, взглянул на комиссара и зловеще проговорил:
— С пролетарским приветом тебя, Целлер. И ты влип! Твои друзья когда еще тебя расстреляют, а вот эта братия, — он широко повел рукой в грязном рукаве рубашки и притопнул ногой в рваной штанине и опорке, — вполне возможно, что удавит твою чекистскую глотку как только проснется.
Узнал Яков Леонидович в нем бывшего рабочего Экспедиции заготовления государственных бумаг Леонтия Тушкова, активиста рабочего движения с 1905 года, неоднократно являвшегося депутатом от бастующих пролетариев в переговорах с предпринимателями и царскими чиновниками. Целлер помнил его по совместным общественным делам при власти Временного правительства.