Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 50)

Глава вторая

Резидент Орловский был разбужен на Сергиевской условным ночным стуком в дверь. Открыл ее, в квартиру влетел злой и усталый агент Ревский. Он сбросил в прихожей на кресло роскошное пальто с бобром, лисью боярку с головы, обнажив слипшуюся от пота шевелюру. Борис прошагал в гостиную и обессилено плюхнулся на диван со словами:

— Полный провал в Москве… Мне пришлось организовать побег из Бутырки Манасевичу-Мануйлову, это потом вскрылось. Я чуть был не арестован, едва унес ноги. Мне остается пересечь финскую границу по каким-нибудь документам. У вас они найдутся?

Орловский успокоил его:

— У меня есть здесь отменный бланк выездного паспорта с необходимыми подписями и печатями, я впишу туда все, что нужно. Но перебираться через пограничный пункт Белоостров вам надобно не раньше утра. У вас есть время, чтобы немного отдохнуть и закусить, я сейчас приготовлю. А Манасевичу-Мануйлову удалось уйти? И почему вдруг вы, Борис, решили ему в этом помогать?

Ревский нюхнул из кокаиновой табакерки, стал объяснять более ровным голосом:

— Ему-то я основательнейше подготовил побег, подкупил половину бутырской охраны. Мануйлова беспрепятственно вывели ночью наружу и он, всю жизнь счастливчик, как в воду канул. Не мог я ему не помочь. Он, каналья, лишь случайно увидел меня в Бутырке, сразу же и начал шантажировать как двойного агента, чего я опасался еще перед нашими операциями по уголовникам на Сухаревке. Но вы, Бронислав Иванович, были абсолютно правы, что не стоит мне лезть выяснять отношения с Манасевичем-Мануйловым в тюрьме.

Они перешли в столовую, где Орловский накрыл ужин.

Не оставляло возбуждение Ревского, перескакивающего с одной темы на другую:

— Сколько же я узнал и насмотрелся в Бутырке в роли стажера-следователя! Когда меня чекисты здесь ломали на Гороховой, было меньше обзора, я находился в одной и той же камере. А в Бутырке будто все выдающиеся лики и обличья русские прошли перед моими глазами… Бандиты — так из знаменитой шайки Адамского, грабитель — так легендарный медвежатник Зезюка, и был даже человек-вампир, убивший троих женщин, а потом перекусивший им глотки. Но большинство, конечно, — контра, как словно плевком обозначают теперь лучшую часть нашей нации.

— Там до казни находились и ваши старые знакомцы, бывшие министр Хвостов, товарищ министра Белецкий, а также председатель Государственного совета Щегловитов?

— Так точно, сидели в одиночном корпусе, где их морили голодом. Возили их высокопревосходительств на Лубянку для допросов. Мне рассказали, что Шегловитов спросил Дзержинского, за что его будут судить. Тот ответил: «За то, что вы были царским министром». По издевательскому бездушию, садистичности Дзержинскому под стать его подчиненные, все появляются на допросах с хлыстами. Особенный зверь — выпускник университета, следователь Роттенберг из Риги, режет арестантам на груди кожу и капает туда одеколон. Хорошо запомнили члена коллегии ВЧК Мартына Лациса, он же Ян Судрабс, автора статьи в «Известиях» «Законы гражданской войны», где доказывал, что захваченных вражеских раненых нужно добивать. К нему в кабинет, где он и жил, как Дзержинский, приходили просительницами за того или другого родственника княгини Гагарины, Оболенские, баронессы. Этот скот валялся на кровати в подтяжках поверх голубой рубахи, задрав ноги к потолку, и сразу же бубнил: «Расстрелян». Те, например, в ответ: «Да нет же, я видела его сейчас». А Лацис цедил лениво: «Ну, будет расстрелян».

Орловский кивнул:

— Я на Лубянке слышал присказку обычно немногословного Дзержинского: «Расстрелять! Расстрелять! Чтоб спокойно можно было ложиться спать».

— Вот-вот, Бронислав Иванович, — Борис смотрел на него остекленелыми глазами, то ли от кокаина, то ли от картин, давящих его когда-то бесшабашную голову. — Не забыть мне, как умирал от тифа на полу в камере один поручик и кричал в полубреду: «Смотрите, как умирают русские офицеры. Они красиво умирают, это их специальность…» А в другом застенке между арестантами бродила двенадцатилетняя девочка Манюся с недетскими, будто остановившимися глазами. Я ее спросил: «Ты почему здесь?» Она тихо и просто ответила: «Мой папа полковник…» Расстреляли Манюсю вместе с ее мамой как заложниц.

Резидент наполнил до краев вином большой фужер, поставил его перед Борисом:

— Выпейте, пожалуйста. Может быть, вам удастся заснуть, чтобы сбросить напряжение… На днях удалось пройти морем в Гельсингфорс и обратно петроградскому курьеру с моими донесениями, так что я не прошу вас брать с собой шифровок. Но, возможно, вы привезли из Москвы что-то важное?

Ревский осушил фужер, закурил папиросу, выпустил дым и сказал:

— Нет. Впрочем, есть некоторые сведения по линии Петерса, который вами там столь интересовался. Среди чекистов не прекращаются разговоры об удачно спровоцированном и разгромленном «заговоре послов». Успех этого безоговорочно приписывается Петерсу как хорошему агентурщику. Поговаривают, что и в вербовке дамочек он специалист не намного хуже Сиднея Рейли. Упоминалась даже графиня Мура Бенкендорф, но ведь она была любовницей самого Локкарта…

— Что, что, Борис? — воскликнул Орловский. — Да важнее этой информации для меня, быть может, сегодня и нет. Ну-ка, подробнее, пожалуйста.

Борис Михайлович потер лоб, вспоминая.

— Однажды при выпивке в служебном кабинете Бутырки болтал об этом один чекистишка. Что-то связанное с поездкой графини этим летом к детям в Эстляндию.

— Так, так, я вам напомню. В июле госпожа Бенкендорф заявила Локкарту, что ей надо срочно отправиться в Ревель, навестить своих сына и дочку, о которых она не имела вестей с осени 1917 года. Сообщения с Эстляндией как сегодня, так и тогда из совдепии не было, но графиня уехала. Через две недели она вернулась в Москву и, как мне сообщал один курьер от Бойса, ничего Локкарту не стала рассказывать на этот счет. Она лишь бросила несколько слов, что сумела перейти границу в Эстляндию и обратно, повидав детей.

Как всегда, оживившийся разговором о дамах Борис подлил себе еще вина и заметил:

— Слишком виртуозно даже для этой «железной» графини.

— Мура сейчас в Петрограде, у меня с ней некоторые взаимоотношения. Поэтому я внимательно изучаю все, что ее касается, в том числе хотел бы знать точно и об этой истории. Она насторожила англичан, потому что графиня тогда внезапно исчезла из их поля зрения на внушительный срок. Причем, действительно, маловероятно, чтобы графинюшка сумела нелегально перейти эстонскую границу туда и обратно. Это непросто и обстрелянным курьерам.

— Тот чекист в Бутырке намекал, что Мура из Москвы и не уезжала, а спала с Петерсом. Ха-ха, углубляла и таким образом подготовку его агентки.

Словно полфлакона одеколона плеснули резиденту в разрез на сердце… Сбился с толку он и потому что совсем недавно безапелляционно «записал» «бенкендорфиху» немецкой шпионкой.

Однако Орловский сумел даже поразмышлять вслух:

— В Москве при общении Петерса с арестованным Локкартом постоянно фигурировала Мура. В кремлевской «камере» она была подстилкой Локкарта, — не удержался он все же от раздражения, — попав туда скоропалительно освобожденной из-под стражи тем же Петерсом. Весьма похоже, что они опекали там Локкарта эдакой агентурной парочкой.

Орловский вспомнил сейчас и недавнее замечание капитана Знеменского, что «заговор джентльменов» провалился во многом якобы и из-за какой-то дамы.

Резидент подумал, что после случившегося с Ревским в Москве чекистская охота на Орлинского-Орловского должна оживиться теперь и из столицы, если Петерса не отвлекут какие-то неотложные дела. Ведь заместитель Дзержинского не мог забыть, что именно с предателем-чекистом Ревским комиссар Орлинский дружно работал по попрыгунчикам у него под носом. Опять белому агентурщику требовались немедленные контрразведывательные действия.

Глядя на уронившего голову на грудь, задремавшего Бориса, резидент стал перебирать в уме их возможные комбинации.

Утром Ревский с отлично подделанным паспортом на чужое имя беспрепятственно миновал советско-финскую границу. А Орловский встретился с Мо-гелем-Ванбергом и поручил ему разузнать все, что сможет, у Вальтера Бартелса о Муре Бенкендорф. Он разрешил ему идти с немцем на любые ухищрения во имя качества этих сведений.

Вечером агент Могель, известный как Ванберг резиденту германской разведки Бартелсу, сидел с тем в ресторации и ужинал за его счет. Он слушал вежливые рассуждения Вальтера на отвлеченные темы, сноровисто действуя ножом и вилкой, пока не ощутил себя достаточно «экипированным», чтобы начать атаку.

— Бывают, герр Бартелс, случайности, от которых напрямую зависит судьба человека, — проговорил агент. — Особенно коварно это для людей, ведущих двойную жизнь. Тут ни для кого нет различия, даже для ослепительных красавиц, титулованных особ. Возьмем, например, такую знаменитость, как графиня Мура Бенкендорф.

Он умышленно замолчал, неторопливо поглощая ликер из рюмки. Вальтер, не выдавая интереса, небрежно провел пальцами по шишкам редковолосого черепа, похлопал белесыми ресницами, рассеянно заметив:

— Бенкендорф — известнейшая в России германская фамилия.

— Муру — Марию Ипполитовну Бенкендорф — вы должны знать, потому что она жила перед Великой войной в Берлине со своим мужем, дипломатом русского посольства.