Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 24)
«А-ах, если б не это мое спасение… — уже со сладкой истомой подумал он. — Ежели не это, давно гнил бы с красной ли, белой пулей в башке. Какую марафет дает жизненную энергию! Впрочем, это немудрено в данных условиях князя мира сего…»
Еще с императорских времен после очередного ухода от опасности, уцелев в какой-то переделке, Ревский остро чувствовал границы, срезы миров, будто у слоеного пирога. Однако эти ощущения не заставляли его углубляться дальше, осознавать свое место, а лишь подхлестывали к жизни на грани предельности и беспредельности: риску, азарту, кокаину, женским объятиям.
В гостиной Студент, с зажатой в углу рта папиросой, держа руки небрежно засунутыми в карманы отличных брюк, появился во всем блеске фартовой вальяжности, для чего, правда, ему приходилось ломать жиганской гримасой свое дворянское лицо.
— Сержик! — воскликнула Глаша, хлопотавшая у буфета. — Тебе чего подать?
— С крепкого начну, — вынимая папиросу из сахарных зубов, отвечал он, страстно улыбаясь и уже шаря васильками глаз по стенам, чтобы определить наблюдательные дырки.
Ревский сел за стол в центре зала. Вспоминая прорези, сквозь которые недавно сюда посматривал, увидел, что все они выходили наружу за висящими картинами и были замаскированы их полотнами. Такой живописи было не жалко, вот и наделали в картинах дырок, совпадающих с отверстиями, просверленными за ними в стене.
Без промедления Коса, прижимаясь к плечу Бориса круглым бедром, подала графинчик самогонки с закуской. Он сразу налил и выпил рюмку больше для того, чтобы выглядеть как все, так как и без спиртного чувствовал себя прекрасно в наркотическом зазвездье. Невдалеке за столиком двое жуликов, не стесняясь, толковали о своих делах. Ревский уже знал, что эти рыжий Крынка и горбоносый Голубочек ограбили кладовую бывшего купца, похитив оттуда шубы, салопы, платье и серебряную посуду.
Занявшийся этим неопытный сыщик из утро стал вызывать в милицию разноперых уголовников Сушки, которые «туманили» его не хуже бильярдных мошенников. Одни пытались убедить, что и сами на такие кражи неспособны. Другие мололи, будто ограбили купчину свои же домашние, потому что посторонним нет к нему на двор хода из-за большого количества собак. Как ворам с улицы незаметно унести столько сундуков? Третьи уверяли, что чистили никак не москвичи, тем более — сухаревцы иль хитровцы, а непременно это были гастролеры. Вон их сколько нынче на Москве, вплоть до замогильно-ваганьковских попрыгунчиков! Четвертые персонально брались за раскрытие кражи, требуя вознаграждения.
В число последних «туманщиков» и замешался Голубочек, рассказавший сыщику, что ограбили купца бывший сапожник Шмыговозов и его дружок по кличке Вожжа. В подтверждение он указывал, что у этой парочки не случайно взялись большие деньги, на которые они кутят несколько дней сряду в Сухаревском трактире Чумаченко. Те действительно гуляли на доходы от кражи, но от другой. Милиционер же, долго не думая, арестовал сапожника вместе с товарищем.
На эту тему и веселились потягивающие портерное пиво соседи Ревского, Крынка восклицал:
— Паря, ведь с этим легашом жить можно — простак!
— Конечно! Пущай помучается теперь со Шмыговозом да Вожжей. Зато мы с тобой, братец, сидим в малиннике.
Крынка, ероша рыжий вихор, планировал дальше:
— Только чтобы нам совершенно обезопасить себя, надобно «ямнику» Хлопуну через Глашку что-то из вещей всучить и легавому на него указать. Вот тогда мы совсем будем в стороне…
— Ша! — остановил его Голубочек, зорко оглянувшись вокруг.
Ревский усмехнулся про себя: «Дай вам Бог, чтобы ваша Глашка не подсаживала в комнатенку по соседству еще и агентов утро».
Зальчик наполнялся разными фартовыми, в основном — мелкого и среднего уровня, потому что особенно почетных гостей принимали в отдельных комнатах вроде кабинетов ресторации и борделя. Среди столиков гостиной под звуки наяривавшего граммофона шатались проститутки, иногда исчезающие с гостями для услуг.
В середине ночи Крынка с Голубочком наконец упросили постоянно занятую Глашу перекинуться с ними словцом. Как сумел Ревский разобрать сквозь шум, воры сговорились с нею о передаче «слама» Хлопуну. Разговаривая с ними, Коса кидала многозначительные взгляды на Бориса, жеманно навивая на палец с пламенным маникюром кольцо волос, спускающееся на ее разгоревшуюся от огненного самогона щечку.
После аудиенции Крынке и Голубчику хозяйка подошла к столику Ревского и томно повела глазами:
— Не ошалел, Сержик, от «бритвочки»?
— Что? — не понял ее Ревский.
— Я о самогонке моей. Крепости в ней поболе сорока градусов, горло режет как бритвой.
Кокаинист обратил мало внимания на такой нюанс, но вежливо закивал растрепавшейся шевелюрой.
— Славный первач! На таком споткнуться нетрудно. Глашка изогнула бедро, провела ладонью по обтянутому шелковой юбкой животу с ласковыми словами:
— Неужели, Сержик? Смотри же, не подведи. Ты мне сегодня можешь понадобиться.
— Глашенька, как я был бы счастлив держать тебя в объятиях! — немедленно отвечал Борис, беря ее за руку и целуя в ладонь. — А сейчас прошу на несколько слов.
— Ладно, — по-деловому сказала она, — за Сабана или Яшеньку Кошелькова будет у тебя разговор?
— Я, Гланя, кое-чего уточнил на Сушке и теперь меня интересует лишь Кошельков.
В цвет! Она даже игриво схватила его за ухо и указала на стену, за которой была потайная комната, — только туда д авай, пересядем на диван. Там покойнее.
«Ага, сообразил Ревский, вставая и направляясь за ней к дивану под огромной картиной, на которой был изображен пастушок со стадом буренок в долине, это, наверное, за стенкой как раз засел гонец от Кошелькова».
Они опустились на диван, и Борис начал с сочувственной любезностью:
— Много у тебя хлопот.
Глаза у Косы только что были с поволокой, но при ответе на его замечание прояснились, сухо блеснув, и четче обозначился шрамик на подбородке:
— Однако, Сержик, зря разные выпентюхи думают, будто я такая занятая, что не вижу голошмыг, — назвала она ловкачей, и Борис понял, что это о Крынке и Голубчике. — Я, милый, иных людишек до самого дна вижу, на что они только решились аль гадают обернуть кого-то в свою пользу.
Это было и прямым намеком ему, чтобы не врал ей не пытался устроить свои дела за счет других. Ревский как старый журналист подумал: «Что-что, а умеет и деловую вести беседу, видимо, с любыми провокаторскими вопросами и неприметными выводами. Вон как с фартовыми душевно калякала, а, вроде, уж готова Крынку с Голубчиком выявить перед Хлопуном, какого те хотели подсунуть уголовке».
— Так с чего ты, Сержик, все-таки решил подбиться к Кошелькову? — оправдывая его размышления, спросила Коса.
— Да, вишь, Гланя, ребята у него побоевее, а мне именно налетчики нужны.
— Ну-ну, Сержик. Что ж за налет аль ты, как всегда, на него лишь наводчик?
— О-о, Глашенька! Ты, вижу, времени не теряла и уже навела о моей особе справочки? — вроде полноценно оживился Ревский.
Достав табакерку, он кинул щепотку в ноздрю для очистки ума от «бритвочки», окончательно поняв, что Коса ой как непроста. Вперяясь в нее самым искренним взглядом с расширяющимися зрачками, на который только был способен, продолжил:
— Предлагаю ограбление железнодорожных касс.
— А-ха! — с интересом навела на него Глаша синие дула глаз. — Немало ныне мешочников путешествует, да на битком набитых вокзалах, станциях эти кассы осаждают, и все с рубликами в кулачках.
— Вот-вот. А денежки кассиры хранят обычно в небольших сейфах, которые вскрыть — плевое дело.
— Однако на вокзалах имеется охрана касс, — резонно замечала Коса, стараясь отчетливо говорить, чтобы разбирал и застенный слушатель.
— Потому и требуется аховый народец, целые группы налетчиков. Начать можем с платформ Подмосковья, там кассы мало охраняют. Если получаться будет и отломится какой-то кушик, возьмемся за столичные кассы.
Глаша внимательно слушала, потом спросила:
— Чего ж ты, Сержик, такое занятное дельце не стал затевать на Питере?
Ревский развел руками, отчего из-под манжеты выскользнул и заблестел золотой браслет.
— Нес кем, дорогая моя! Самой фартовой, большой и была наша кодла гаврилок до весны. А как пошабашили нас легавые, остались в городе кое-какие обломай на Лиговке, но не имеется шатий на много братвы, как у вас сабановская да кошельковская. Я ж тебе уже говорил.
— Знаешь ли, что железку теперь будут держать особые отряды? — с полным пониманием своеобразия дела, как будто только и обсуждала, что железнодорожный разбой, интересовалась Коса.
— А как же, Глашенька! Я эти вопросы, прежде чем к вам податься, на своей шкуре изучил, потому как щупали мы с Гаврилой именно эшелоны. Самым любимым был у нас перегон у Колпино. Старые железнодорожные чиновники Советов не приняли, разработали на железке систему саботажа, хаосом, неразберихой которого мы и попользовались. Также известно мне, что 28 ноября декрет Совнаркома ввел военное положение на железке. С тех пор ее служащие считаются военнообязанными, над ними назначаются чрезвычайные военные комиссары, вводится воинская охрана. И чего, кошельковские ухорезы забоятся солдатню? Все эти распоряжения пока остались на бумаге! Поэтому никак нельзя медлить, а то наведут порядок.