Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 21)
Теперь, когда Орловскому становилось совсем скверно: от нервов, бессонницы, напряжения и тысячи других несчастий разведчика, — он сжимал зубы, глядел на восток в сторону Святой Земли, коли не было иконы или купола храма перед глазами, и твердил, словно грелся, подставляясь, впитывая незримое огненное дыхание:
— Будем помнить всех на закате и рассвете.
Это был и набатный приказ не унывать перед героями, смотрящими на него с неба; перед белыми воинами, идущими в это мгновенье на фронтах в атаку. У господина Орловского не осталось права жалеть себя…
О происшествиях на Сухаревских рядах антикваров — они же «старьевщики», — расположенных рядом с лотками букинистов, ходили характерные истории. В палатке одного висела картина за десять рублей с подписью «И. Репин». Нашлась дама, которая долго разглядывала ее, потом вручила хозяину деньги и предупредила:
Ежели картина не настоящая, принесу обратно. Сегодня я буду у знакомых, где Репин обедает, и покажу ему.
Репин, увидевший полотно, расхохотался и написал внизу: «Это не Репин. И. Репин». Дама победоносно вернула покупку сухаревцу и выручила свою десятку. Антиквар же, благодаря репинскому автографу, немедленно продал картину за сотню.
С другим художником было не столь забавно. Возвращаясь в воскресенье с дачи домой, он с вокзала сначала заехал на Сухаревку. И там увидел, радостно купил великолепную старинную вазу — точь-в-точь под пару имеющейся у него. Дома прислуга ему сообщила, что накануне их квартиру обокрали. Так припало сему господину снова приобрести собственную вазу.
Нужный Орловскому антикварный магазин когда-то был куплен здесь главой курьерской службы британской разведки «Веселым Джорджем Хиллом», таким же смельчаком, как Рейли, сыном английского купца, проживавшего в Петербурге. Это было весьма удачно, потому что бывшие московские богачи ныне спускали свою мебель и другие вещи за бесценок, что перепродавалось с большой выгодой. Антиквариат, драгоценности и ювелирные украшения курьеры контрабандно, заодно с донесениями перебрасывали за рубеж, а оттуда везли валюту и жизненно необходимые здесь товары, например, лекарства.
Хозяином лавки Хилл оформил одного из своих агентов, армянина Тиграна, у которого в задних комнатах останавливались и ночевали курьеры. Это было отличное прикрытие, где можно было встречаться по любым конспиративным делам с предлогом покупки и продажи вещей.
Орловский сначала постоял у магазинной витрины, полной старинных монет, пока не увидел через ее стекло появившегося за прилавком Тиграна и не узнал его по приметам, сообщенным Моревым. Вошел внутрь, остановился напротив хозяина, чью смоляную голову посередке делил пробор, одетого в пеструю жилетку поверх цветастой рубахи, и произнес первую фразу пароля:
— Ищу для коллекции портреты на кости и металле. Тигран продолжил ее следующей:
— Есть, дорогой, портрет Екатерины Великой, сделанный из немецких букв, какие можно рассмотреть только в лупу.
— Я интересуюсь и духовными сюжетами, — произнес резидент нужную вторую фразу.
Армянин завершил условленный обмен словами: — Имеется золотой складень с надписью: «Моление головы московских стрельцов Матвея Тимофеевича Синягина». Пожалуйте в наши внутренние помещения для осмотра этих редкостей.
Он открыл в прилавке проход и повел Орловского за дверь, из зала.
Там, в коридорчике Тигран спросил:
— Кого вы хотите видеть?
— Ивана Ивановича Морева, ежели он еще не уехал.
Армянин поднял палец:
— Тебе повезло, дорогой, он сейчас здесь.
Повел Орловского дальше, за углом прохода распахнул дверь в каморку с возгласом:
— Иван Иванович, принимай гостя.
Гренадер встал из-за стола, где сидел за пишущей машинкой, печатая на белом полотне зашифрованные донесения, чтобы потом их зашить в пиджак. Сутулясь в низкой комнате, он шагнул навстречу деникинскому агентурщику, приветливо воскликнув:
— Счастлив снова пожать вашу руку!
Тигран ушел. Орловский стал рассказывать о своих нуждах на Сухаревке.
Выслушав, капитан разгладил длинные усы и уточнил:
— Как понимаю, вы хотели бы нащупать здесь что-то вроде притона уголовников, через который можно выйти на Сабана или Кошелькова?
— Да, Иван Иванович. Тигран, наверное, сможет мне это подсказать?
Морев приложил палец к губам, поднялся, тихо подошел к двери, открыл ее и посмотрел, нет ли кого в коридоре. Потом сел поближе к Орловскому и заговорил вполголоса:
— Тигран стал ненадежен, занялся шантажом. Дело в том, что после разгрома «заговора Локкарта» и начала террора в Москве не осталось английских представителей нашей разведки. Все их офицеры с русской «станции» теперь отсиживаются в Финляндии: Бойс, Хилл, другие. Официально числящийся хозяином этого магазина Тигран решил, что раз те в ближайшее время не появятся в России, можно заняться вымогательством. То есть он требует все больших сумм якобы на поддержание лавки, хотя и неопытному человеку ясно, что торговля антиквариатом процветает. Если не будут идти к нему навстречу, Тигран почти неприкрыто угрожает провалить явку, сдав чекистам первых попавшихся на ней курьеров.
— Вот негодяй! Будете убирать его?
Капитан задумчиво взглянул:
— Так было бы проще всего, но тогда эта наша едва ли не последняя московская явка, с которой связаны многие агенты, перестанет существовать. На днях в очередной раз я вынужден был ее «выкупить» у Тиграна за изрядную сумму… Это наши заботы. А рассказал вам для того, чтобы вы не доверяли Тиграну и попытались без его помощи внедриться на Сухаревке. Для этого мы обратимся к моему бывшему однополчанину. Пойдемте.
Морев надел пальто, они вышли под солнце, искристо бьющее по чистым снежным волнам, наметенным утром на ларечных крышах удало шумящего рынка. Двое старьевщиков ругались невдалеке у серебряных рядов. Крепыш в заломленной папахе, в черном полушубке ехидно кричал человеку в казакине и огромных валенках:
— У тебя товар лапаный, через семь смертей прошел, жив остался, ко мне стучит за спасеньем!
— Я природный по отцу и матери антиквар, — презрительно отвечал тот, притопывая пудовой обувкой, — а тебе, жеребцу, не пара. Подожди, подкуют тебя в какой квартире, когда к хорошему человеку в комод полезешь.
Разведчики прошли к трактиру, до сих пор называвшемуся по имени его старого владельца Бакастова. Шагнули с мороза в клубах парах внутрь, и Морев огляделся. Тут воры дулись в одном углу на бильярде, в другом — играли в карты, «шпилились» в «биксу» и «фортунку». Гренадер сумел разглядеть с высоты своего роста у дальней стены нужного им человека.
Подошли к столику, за которым сидела изнуренная личность во френче с грязным воротником и по-луоторванным рядом форменных пуговиц. Человек с недоумением глядел на опустевшие штоф, стакан перед собой и обрадовался, увидев Морева:
— Иван Иванович, голубчик, выручай. Совершенно издержался…
Лейб-гренадерский капитан остановил поток его слов командирским взмахом руки и крикнул половому принести водки и чистые рюмки да подать закуски.
Когда выпили втроем, Морев покачал головой, поправил усищи и сказал, глядя на молодчика:
— Что же, господин поручик, вы делаете над собою? Знаете ли о том, что на юге наши с вами однополчане сражаются под командой нашего бессменного командира, его высокородия полковника Дорошевича? Они проделали Первый Кубанский поход под сенью нашего седого знамени, бережно охраняя и оберегая святыню, столь отважно вывезенную офицерами полка от распропагандированных, обезумевших нижних чинов.
Поручик встал и попытался вытянуть руки по швам. Морев дернул его за рукав, усадил со словами:
— Впрочем, дело ваше, Алеша… Мы за советом.
Он стал говорить о хлопотах Орловского, останавливая быстро глотающего водку Алексея повелительными жестами руки, чтобы передохнул. В конце концов, от того удалось добиться, что самой основательной «малиной» на Сушке, как прозывали рынок его ветераны, является «заводиловка» Глашки Косы. Там, по словам спивающегося, связавшегося с «аховыми» гренадерского поручика, бывали «деловые» от Сабана и Яши Кошелькова.
С приехавшим в этот день Ревским резидент обедал в ресторане «Националя», украшенном огромными зеркалами в сияющих золотой краской металлических листьях каслинского литья.
О том, что Борису в роли Сержа Студента нужно проникнуть на «хазу» Глаши Косы, располагающуюся за Сухаревой башней в полуподвалах дома на Сретенке, разногласий не было. Разные точки зрения выяснились, когда стали обсуждать, стоит ли Ревскому, не откладывая, как петроградскому агенту «случайно» зайти на Лубянку и, «узнав», что Самойленко из МЧК занимается гастролерами-попрыгунчиками, предложить ему свои услуги для работы среди бандитов Сержем Студентом.
Ревский, услышавший, что в Бутырках сидит Манасевич-Мануйлов, который его топил в истории покушения на Распутина, хотел в первую очередь проникнуть чекистом к нему в тюрьму, чтобы узнать, насколько Иван Федорович увяз на допросах или, возможно, уже сотрудничает со следствием. Тот был ему более опасен, нежели Орловскому. Манасевич-Мануйлов помогал Ревскому «устроиться» в ЧеКу а теперь мог, выслуживаясь перед советскими, подвести его оговорами под расстрел.
Борис, на нервной почве уже изрядно нюхнувший из табакерки с наркотиком, теребил браслет на руке и доказывал Орловскому: