Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 18)
Он равнодушно взглянул на собеседника и полюбопытствовал самым скучным голосом:
— Яков Христофорович, когда прикажете приступить к изучению текущей информации по германосоветским отношениям?
— Завтра же и начинайте. Был рад с вами познакомиться, — сразу же официально завершил разговор Петерс, но, прощаясь, глядел на Орловского крайне заинтересованно.
Впрочем, на самой Лубянке в обществе чекиста № 2 советской республики белому резиденту такое могло и почудиться.
Ночевал Орловский в шикарном номере гостиницы «Националь», предназначенном не кому иному, как товарищу Дзержинскому. Но тот при их первой же московской встрече весной пригласил Орловского всегда останавливаться в этих апартаментах, потому что сам постоянно ночевал на Лубянке в собственном кабинете.
На следующий день, ближе к обеду Орловский, отоспавшись и стряхнув с себя груз напряженной встречи с Петерсом, бодро пошагал на Лубянку, в бывшее здание страхового общества «Якорь», в котором расположилась ВЧК. Он собирался заняться делами по своему усмотрению, радуясь, что пока избавился от фальшиво-радушного, чересчур «поэтического» взгляда Петерса из-под навеса бровей. Однако на проходной ВЧК ему сообщили, чтобы он прежде всего снова зашел к Якову Христофоровичу.
На этот раз Петерс встретил его сосредоточенным и прямо приступил к делу:
— Не судьба вам, товарищ Орлинский, пока браться за контрразведку. Только что мне сообщили о появлении шайки, как это? — прыгунчиков, о которой вы мне рассказывали, в Москве около Ваганьковского кладбища.
Вы уверены, что это петроградские налетчики?
Петерс внимательно посмотрел на него, очевидно, желая сообщить что-то веское, но почему-то передумал и проговорил небрежно:
Они самые, есть безусловные свидетельства.
Вы имеете в виду замороженные трупы?
Все более хмурился Петерс, отвечал еще более туманно:
— Да, есть переохлажденные тела погибших и все, что положено, и, так сказать, не положено этим бандитам… Вы можете немедленно взяться за это дело?
— Яков Христофорович, я за него еще в Питере взялся и готов продолжать, — с неподдельным энтузиазмом заверил Орловский.
Чекист медленным движением руки взъерошил гриву волос, произнес начальнически:
— Надо в кратчайшие сроки схватить или хотя бы отпугнуть из столицы эту сволочь! Привлекайте себе в помощь кого хотите. У вас по петроградскому опыту данного сыска имеются уже какие-то соображения?
— Непременно. Агентурно мне удалось даже подобраться к попрыгунчикам, но как раз перед моим отъездом в Москву налетчики куда-то исчезли из Петрограда. Теперь понятно, что они решили перенести свои операции в столицу.
— А почему? — взгляд бывшего грабителя банков и «маузерного» поэта был пронизывающ.
— Пока не знаю. Петроградские осведомители из лиговских уголовников сообщали, что попрыгунчики что-то почуяли. В этом деле вообще много, видимо, надуманной мистики, ибо налетчики предпочитают нападать под видом так называемых полевиков — нечистой силы на крестьянских полях. А помогает шайке некая девица вроде полудницы, то есть ведьмы, действующей в поверьях вместе с полевиками, — подробно объяснял Орловский этому чекисту, очевидно, больше сведущему в латышских и английских демонах.
Лицо Петерса передернулось презрительной ухмылкой:
— О сегодняшнем происшествии на Ваганьково начинают говорить тоже так. Это вам наши сотрудники доложат в подробностях. Как вы думаете, насколько прыгунчики, — снова ошибся он в произношении, — могут вызвать панику в Москве? Есть ли в их действиях политическая подкладка?
— Определенный психоз обывателей возможен из-за систематичности ритуала в нападениях этой шайки. Есть и политический привкус, ежели иметь в виду, что начинали попрыгунчики раздевать свои жертвы напротив Петросовета в Смольном через Неву. А потом ими стали и некоторые советские начальники, хотя это, я думаю, все же случайность.
— Как ни верти, Бронислав Иванович, а непростые они гастролеры. Поэтому я весьма рад, что вы у нас тут оказались. Вы можете вести сыск, применяя опыт как политически грамотного контрразведчика, так и опытного уголовного следователя.
Они раскланялись.
В соседнем кабинете двое чекистов стали вводить Орловского в курс дела, больше говорил подвижный украинец Самойленко:
— Форменная контра эти притули усе в белом, як от Деникина прибыли ж. Порешили да обобрали они двоих: мужчину и дамочку. Гражданина нашли в одних кальсонках, бабу — в панталонках да корсете. Валялись трупаки у дальней же ограды Ваганькова.
Орловский уточнил главное:
— Откуда знаете, что они «прыгули» и были «все в белом»?
Чекисты замялись, второй, русский с опухшим то ли от пьянства, то ли от недосыпания лицом, неопределенно кинул:
— Видел их кое-кто из наших… Лучше б не видел ни за что.
Понял вдруг Орловский, отчего напускал туману в том же отношении Петерс и теперь темнят эти двое. Он вспомнил рассказ де Экьюпаре о расстрелах на Ваганьковом кладбище: «Там ведь почти постоянно находятся из ЧеКи: днем с конвоем копачи-арестанты роют могилы для ночных расстрелов, а утром их закапывают. Происходит это, видимо, как раз у дальней ограды кладбища. Что же там натворили попрыгунчики? Скорее всего, они, не подозревая, что здесь действуют казенные головорезы, взялись грабить у забора от тех неподалеку. По своему обыкновению, выли, стучали — чекистские часовые и услышали».
Резидент спросил, делая вид что полностью посвящен Петерсом в обстоятельства произошедшего:
Сильная была перестрелка? Сколько наших погибших и раненых?
Самойленко ожесточенно сглотнул, двинув огромным кадыком на тонкой шее.
Наваляли ж прыгули! Троих наших положили да двоих подранили И был середь прыгулей один совсем безоружный, ни револьвера, ни винтаря. Он, байстрюк, одной лопатой шуровал, на бойцов наших огромадными прыжками наскакивал и крошил як саблей, як копьем.
— Сколько налетчиков и их потерь? — уточнял Орловский.
— Прыгулей було так с пяток. Убитых с них не осталось, но крови ихней на снегу пролилось достаточно. Думаем, троих с них зацепило ж.
«Вот почему нервничает Петерс! — понял Орловский. — Ему столь театрально обставленный налет попрыгунчиков около расстрельного Ваганькова кажется не случайным ограблением, а продуманной акцией политического характера. Якобы они провели его там и д ля того, чтобы привлечь внимание общественности к палаческому чекистскому месту. Поэтому Петерс готов поднять против питерских любые силы, чтобы хотя бы «отпугнуть из столицы». На самом-то деле, конечно, бандиты начали с Ваганьковского кладбища, потому как и в Питере дебютировали на Большеохтинском кладбище, привыкли стараться на могильном фоне для пущего впечатления от их саванов и воя».
— Девица находилась среди налетчиков? — спрашивал он.
— Не, одни хлопцы, вроде ж, усе в белых балахонах. Як начали яны палыть да вопыть, да рубыть, наши б товарищи разобрали, колы дивчина середь них була.
Орловский поинтересовался:
— Кто, помимо уголовной секции МЧК, привлечен к этому сыску?
Толстомордый ответил:
— Угро.
— А Флегонт Спиридонович Ахалыкин там служит по-прежнему?
— Ага. У них сейчас раскрываемость боле-мене пошла в гору.
— Спасибо, товарищи, — поблагодарил петроградский комиссар, — теперь надобно мне встретиться с Ахалыкиным. Мы старые знакомцы, и нам по линии уголовки вместе действовать сподручнее.
При помощи заместителя начальника Московского уголовного розыска Ахалыкина, бывшего рабочего-металлиста, Орловский весной искал в Москве серебряный саркофаг с мощами святого Александра Свирс-кого, а также, больше на Хитровке, — серьги с громадными изумрудами Екатерины Великой и удивительный «Сапфир-крестовик» одной из Великих княжон.
С саркофагом не повезло, а украденные Гаврилками в Петрограде ювелирные драгоценности Орловскому удалось заполучить. Для этого его сыщику Затескину с помощником пришлось расправиться на Хитровке с подручным Гаврилы, резиденту же — с переметнувшимся к большевикам подпоручиком у того дома. Как было на самом деле, Флегонт Спиридонович не узнал, хотя лез во все действия петроградского следователя. На прощание Орловский, чтобы остаться в приятелях у второго лица МУРа Аха-лыкина, написал рапорт к его начальству, отметив заслуги милиционера и приписав ему несуществующие лавры в розыске похищенных драгоценностей.
Так что Орловский вошел в кабинет Ахалыкина с распахнутыми объятиями. Длиннолицый Флегонт Спиридонович тоже дружески размахнулся своей кряжистой лапой с черноватыми от въевшейся металлической пыли ногтями и ласково ударил, с сердечностью пожал петроградцу руку со своей обычной присказкой и возгласом:
— То ись, пламенный привет от московской рабоче-крестьянской милиции!
— Тоже рад видеть, — говорил Орловский, присаживаясь, — я прямо с Лубянки, там в уголовной секции о тебе самого высокого мнения. Говорят, благодаря тебе, знаменито подскочила раскрываемость преступлений.
Ахалыкин исказил лошадино вытянутую физиономию чем-то наподобие бравой улыбки:
— Хош — верь, хош — не верь, товарищ Орлинский, она именно с того твоего рапорта и подлетела. Правду ты тогда сказывал — легкая у тебя рука! Банду гаврилок-то ты, комиссар, в Питере сумел раскрыть и добить тоже, нам эту операцию постоянно ставят в пример Чем же тебя отметило руководство?