Владимир Череванский – Первая русская царица (страница 5)
– Не храпит ли боярышня во сне, особо после еды и если много наедено? Великий князь побаивается, если в опочивальне по ночам раздается шорох.
Мама отвечала:
– Перед тобой, точно перед лампадой, говорю: боярышня, как ляжет в постельку, сложивши рученьки, так до утра и пробудет, зубами не щелкнет, а уже скрежетать и не слыхано! Над ней, у изголовья, висит икона Пречистой, и дитятко, как только проснется, взглянет на икону, опять руки сложит и как ангелочек…
Турунтай-Похвистнева, которая, разумеется, была негласной свахой, поцеловала маму как ровню и прекратила свои расспросы. Правда, она забыла удостовериться, одного ли фасона глазки у боярышни, но мама клятвенно уверила, что глаз на глаз похож, как похожи у сизокрылого голубя одно глазное яблочко на другое.
После доклада свахи Иоанн Васильевич призвал к себе маму и вручил ей платок и кольцо для девицы; такие дары являлись уже прямым обручением. Теперь мама пришла в такое состояние духа, что поцеловала у жениха край епанчи.
Избранной невесте следовало теперь перейти наверх, в великокняжеские хоромы, под начало и охрану верховых боярынь, и уже оставаться там до свадьбы. По вступлении в хоромы ей дали бы новое имя, целовали бы пред ней крест, как перед великой княгиней. Мама, однако, выпросила позволение жениха пожить его невесте некоторое время дома, у сестрицы, чтобы снарядиться как следует.
В назначенный час думский дьяк доложил великому князю, что дума в сборе и что митрополит уже окропил иорданской водой великокняжеское место. Великий князь знаком велел подать ему верхового коня. В сенях думы перед ним неожиданно предстал Семиткин, которого уже вся Москва звала полубородым.
– Ты не зван! – заметил ему строго Иоанн Васильевич. – От твоего злоязычия ничего не осталось, уходи!
– Не будет ли какого приказа, великий княже?
– Мой приказ тебе – не злоязычничать, и знай: если ты опорочишь еще одну невинную девицу, быть тебе на горячих углях.
Такого строгого указа Семиткин никогда еще не слышал, и голова его, точно приплюснутая, ушла в туловище. Он хотел сообщить о деле государственной важности: некто при проводе над углями признал, что у великого князя выкрадена его сорочка, у которой оторвали воротник, сожгли его и посыпали пеплом дорожку от дворца до усадьбы князя Сицкого. Тут-де было явное волшебство. И всем этим делом орудовала мама.
Однако этот донос остался при Семиткине. Ястребиный взгляд Иоанна Васильевича пронизал доносчика насквозь, и он почувствовал, как душа его отлетает куда-то далеко, по направлению к пыточной избе.
В думе великий князь нашел всех ее членов в сборе. Митрополит возложил на него благословение, со всех сторон проявились почтительные поклоны. Кланялись и Глинские, и Шуйские, кланялись Мещерский, Волконский, Курбский, Собакин, Колычев, Стрешнев, Свиньин и немалое число других ближних чинов. На этот раз великий князь не пригласил садиться, да и сам, стоя, громко, отчетливо и властно произнес:
– Уповая на милость Божию и на заступников Русской земли, я беру в супруги чистую голубицу – дочь окольничего Захарьина. Такое мое намерение благослови, святой отец.
– Благословляю именем Отца Небесного! – ответствовал митрополит. – Намерение твое освящено милостию Божией и вожделенно для твоих подданных.
Дума поддержала сказанное митрополитом ликованием и поклонами.
– Но ранее супружеского венца я вознамерился принять царский венец. Следую в этом случае не одним латинским кесарям, но и василевсам Византии и предку Мономаху. В английском королевстве даже женщина носит корону. Изготовьте все, что потребует церемония венчания на царство. Знайте, что отныне конец боярскому своеволию; тому противится царский чин.
С малым общим поклоном он оставил собрание, а по дороге вновь погрозил Семиткину, все еще выжидавшему возможности рассказать об украденной великокняжеской сорочке. Однако, услышав общее ликование бояр, доносчик предпочел поплестись к своей пыточной избе.
Узнав, что невеста выбрана из рода Захарьиных, бояре вздохнули посвободнее; отец невесты был рядовым окольничим без умысла на скипетр. Обязанности его заключались в услужении иностранным послам, а на этом поприще нельзя было угнетать мизинных людей, ни нажить богатства на их доходах. О самой же невесте шла добрая молва. О ней говорили лишь одно: «Голубиное сердце».
Глава III
Иоанн Васильевич встал на вершину власти без всякого морального катехизиса. Его начитанность ограничивалась изучением жизнеописаний ассиро-вавилонских деспотов, римских кесарей и византийских василевсов. Из библейских же сказаний внимание его останавливалось только на таких иерусалимских гигантах, как премудрый Соломон, располагавший гаремом из тысячи жен и наложниц и установивший в своем царстве культ богини Астарты.
Из римских императоров он предпочитал Гая Калигулу Нерону. Первый был в его глазах велик во всех его проявлениях. Его чтили, как чтили Аполлона, Юпитера и даже богинь Венеру и Диану. Он назначил свою лошадь консулом. Он намеревался перерезать весь сенат, осмелившийся подавать изредка голос против его безумных повелений, вроде экзекуции над океаном, роптавшим в неуказанную для того пору.
Изучая жизнеописания деспотов-гигантов, на головы которых якобы опирался небесный свод, Иоанн Васильевич без педагогической указки делал собственные доморощенные выводы и заключения. Ему думалось: попробовал бы князь Шуйский положить ноги на постель Гая Калигулы? Или как бы поступил тот же Калигула с Боярской думой, когда она шумела и противоречила ему?
Насытившись описаниями силы, могущества и баснословной роскоши древнеисторических великанов, Иоанн Васильевич призывал в свои хоромы придворного сказателя былин. Из них его особенно привлекали повествования о венчании на царство Владимира Всеволодовича, а также о Василисе Микуличне. Некоторые строфы сказания трогали его до глубины сердца, тогда он подтягивал сказателю:
Но чтобы одно и то же сказание не наводило на какие-нибудь мысли слушателей, он высказывал желание прослушать и про молодость Ваньки Буслаева, и про Святогора, и про то, как перевелись богатыри на Святой Руси.
В последнее время он все чаще и чаще посещал свое казнохранилище, которое было известно под названием Казенный двор. Здесь ящики с иноземными золотыми монетами его интересовали меньше, нежели дары, присланные с особым посольством императором Константином. Разумеется, ему было известно предание, по которому Константин, посылая внуку своему, Владимиру Мономаху, царский венец, бармы и цепь, завещал хранить их из поколения в поколение вечно как украшения в торжественные дни достойных самодержцев. Вот почему Иоанн Васильевич так открыто и живо интересовался и царским венцом, и золотой цепью, а главное – шапкой Мономаха. Все это свидетельствовало о стремлении великого князя уподобиться историческим иноземным властелинам и объявить себя всенародно царем Московского государства. С этой целью следовало выполнить эффектный обряд венчания на царство и тем поразить воображение народной массы. Правда, венчанию на царство был уже пример в лице Дмитрия Ивановича, но совершенный обряд был скопирован с древнейшего греческого чиноположения и притом ему миновало более полутора веков, так что в народной памяти не сохранилось о нем представления.
Митрополит Макарий вполне одобрил мысли Иоанна Васильевича о провозглашении его царем и о венчании на царство. Правда, Иоанн III именовал себя в некоторых случаях царем, особенно в дипломатических сношениях с иностранцами, но он не признавал необходимости обряда венчания, поэтому народная масса не придавала особого значения простой замене титулов. Славолюбивому же властелину требовалась именно эффектная церемония, и, разумеется, небо поступило бы мудро, явив на своих вершинах какое-либо благоприятное знамение, но – увы! – оно вело себя чрезвычайно сурово.
Иоанн Васильевич назначил днем венчания и принятия им царского титула 16 января 1547 года. Приказывая известить об этом Москву, он ясно и точно поручил Шуйскому, хотя и ненавистному, но все же умнейшему слуге, пригласить и семейства бояр в Успенский собор, где обширные хоры были предназначены для женского пола.
Для оповещения Москвы и ее пригородов о готовившемся важном государственном событии понадобился большой отряд барчуков. Впрочем, все боярские дети, в числе которых было немало и седобородых, охотно явились на Казенный двор за высокими посохами и горлатными шапками. Выслушав краткий наказ, где и что оглашать, барчуки разошлись по всей Белокаменной, увлекая за собой народную массу, жаждавшую услышать новость большого значения. Вскоре посохи глашатаев показались над морем голов: в Посаде, в Заречье, на ходовых стенах Китай-города, на Лобном месте, у Фроловского подворья, возле Неглинных ворот и всюду, где было много людей. На торжках яблоку негде было упасть. Народ особенно осаждал церковные паперти, на которых у всех на виду возвышались горлатные шапки. По разрешению митрополита колокольни щеголяли одна перед другой малиновым звоном.
Барчук у Благовещения возвещал:
– Ведайте, православные, что великий князь всея Руси Иоанн Васильевич вознамерился покрыть главу свою венцом Мономаха и принять царский титул, как то подобает властелину могучего царства. Всем русским людям и иноземцам дозволяется прийти через неделю к храму Успения. Старые люди войдут в храм, а молодые станут там, где укажут дьяки и привратники. Слышно вам, православные, как радуется сему делу духовенство? Не зазорно бы и вам опуститься на колени и помолиться о здравии великого князя всея Руси и о даровании ему победы над супротивниками православных.