Владимир Бутенко – На доблесть и на славу (страница 2)
Тихон Маркяныч, блестя повлажневшими глазами, приветствовал хуторян с наклоном головы. Ему ответили сдержанно. Он попробовал пошутить, но снова вышло неладно. Необъяснимая отчужденность точно отгородила казаков. За полтора месяца, которые не показывался на людях, Тихон Маркяныч так состарился, что даже неунывающий Наумцев Михаил не сдержал вздоха. Как на колу висела на костистых плечах винцерада[3]. Запавшие щеки, посветлевшие глаза, бородища придавали бывалому казаку отшельническую строголикость. Узнав, что староста в станице, но обещал вскорости вернуться, Тихон Маркяныч высмотрел место на бревне, уложенном на молотильных камнях, присел, привалившись спиной к теплым доскам крыльца.
Его как будто не замечали. Толковали о рыбалке и охоте, спорили о пустяках, делились похабными анекдотами и своими победами над бабами, обсуждали всех волнующее: как покрепче выгонять самогон из свеклы. Но время от времени невольно заходила речь о приближающемся фронте, о предстоящих событиях, – и казаки хмуро поглядывали, косились на отца погибшего атамана. А Тихон Маркяныч безмолвствовал да блаженно жмурился, – все воспринималось с небывалым интересом, все вокруг было так желанно!
Третий день распахнуто голубело небо, вызолоченное по краю солнцем, и отражение его лучей рябило, дробилось в лужах, – отчего по стенам ближних хат пробегали ясноструйные блики. Снег даже в затеньях сочился и густо синел. Всплескивалась в хуторском безбрежии капель. По садам каруселили воробьиные стайки. Веяло с огородов талой свежестью и волнующим запахом чернозема. Меж тем ветерок менял направление, предвещая перемену погоды. И недаром на западе уже кучерявилась темная тучка, опередившая низкую облачную гряду. Похоже, недолго оставалось гостить бродячему зимнему теплу в окрестной степи…
Исподволь Тихон Маркяныч стал прислушиваться к словам казаков. И опечалился. Никто не вспомнил ни о сыне, ни о нынешнем атамане. Каждый твердил о своих нуждах. И, как проскальзывало в разговоре, хуторяне ждали «наших». Впрочем, и он, Тихон Маркяныч, был бы рад приходу красноармейцев. Откажись тогда, на сходе, Степан от атаманства и должности старосты… Взвалил на себя крест во спасение людей – и рухнул под ним! Да и всю родню причислил к прислужникам оккупантов. И таких семей, выходит, по донскому краю множество. Как тогда, в Гражданскую, вдругорядь размежевала война народ! Второй раскол, – еще более губительный, – непримиримо разбороздил донцов, кубанцев и терцев. И это неутешительное открытие повергло Тихона Маркяныча в тягостное раздумье: неужто зря спешил сюда, неужто не прислушаются к нему…
Дед Корней, отлучавшийся в управу еще до прихода односума, вышел на крыльцо с писарем Калюжным и Прокопием. Озадаченный чем-то писарь поднял руку и зычно обратился:
– Братья казаки! За отсутствием атамана дозвольте сделать сообщение. Ввиду того, что Красная Армия подступила близко, дан приказ немецким командованием создать казачьи сотни. А из стариков – охранные дружины.
– А как же оружие? – усмехнулся Филипп.
– Карабины и гранаты нам выдадут, – пообещал Калюжный, часто моргая, точно ослепленный. – Еще дежурства будем нести! Списки мы завтра огласим.
– Расходись, братия лихая! – поторопил Василь Веретельников, стукнув о землю каблуком сапога. – Пора опохмеляться!
– Отставить! Братья казаки, постойте! Как это – расходись?! – выкрикивал Тихон Маркяныч, с трудом поднявшись с бревна. – Я хочу оповестить!
– Что ты, дед, баламутишь? – поморщился писарь, признав старого Шаганова. – Загорелось, что ли?
– Так точно! – воинственно ответил Тихон Маркяныч и перевел сбившееся дыхание. – Я не дюже ходячий, тем более речь держать… Братцы! Мой младший сын Павел прислал с нарочным депеш. Господом богом просит: не оставаться под Советами, а идтить, отступать на Азов либо на Ростов. Прописал, как расправляются чекисты! На Тереке и Кубани многие казаки снялись…
– Любо! Как заправский агитатор, – съязвил Прокопий, задрожавшей рукой расстегивая воротник телогрейки. – Складно ты, дед, плетешь! Нажитое годами бросить на разграбление, а с голой задницей по белу свету скитаться?
– Тобе на аркане не тянут! – урезонил Тихон Маркяныч. – Таким, как ты, закон не писан.
– Нехай снимаются желающие, а наша хата с краю, – подал голос Михаил Наумцев. – Простаки перевелись!
С крыльца валко спустился дед Корней, протянул приятелю ладонь.
– Значится, встал с постели?
– Слава богу, вроде встал. Хвалиться дюже нечем.
– Оно и понятно… Что ж сороковины по Степану зажилил? По-христиански положено отмечать.
– Как же! Бабы пирожки пекли, сдобу. Соседям разносили…
– А чо ж ты, Маркяныч, про богачество скрываешь? – вдруг выкрикнул Прокопий, поощряемый смешками казаков. – Неспроста, стало быть, в агитаторы немецкие пошел.
– На самом деле разбогател? Али Митрич набрехал? – тонко разыгрывал дед Корней, с серьезной миной на лице. – Митрич расписывал тут, как тобе нарочный не только депеш, но и торбу денег привез! За Степана. От германцев, так сказать, подношению.
– Гутарил – сто тысячев! – вставил развеселившийся Василъ.
Тихон Маркяныч наконец сообразил, о чем так горласто спрашивают его, и, бледнея, сурово произнес:
– Бога на вас нет! Нагородить этакое… Ну, встрену я Гераську! Ишо энтого поганца бражкой угощал… Я вам от сердца сказал: присылал Павлуша атаманца упредить беду. А вам – и байдуже! Ну, глядите. Как бы не жалковали!
– Ты, дед Тишка, пыль в глаза не кидай. Не жадничай, – подступил вдруг Прокопий. – Ставь ведро самогона на помин сына! Это же мы Степана старостой поставили… Доверие оказали. Он не сплоховал! Пригодным оказался. Али зря перед немцами выдабривался? Угождал им и прислуживал? Славу ажник до Берлина обрел! Не забыли, значит, его камарады.
По толпе – сдавленный хохоток. Глумливые перешептывания. Тихон Маркяныч окинул взглядом казаков, – их лица странно потускнели, – и, припав на палочку, стал ртом хватать воздух, попытался что-то сказать. Но лишь шатнулся и по-стариковски отчаянно заплакал. Тогда, на похоронах и тризне, он не проронил ни слезинки. А в эту секунду, обожженный нелепой и оскорбительной сплетней, в самую душу уязвленный шутовской наругой хуторян, – отец атамана не скрыл незаживающей раны. Не вытирая мокрых щек, всхлипывал на виду у всех, – навек осиротевший и беззащитный.
Смущенный неловкой потехой, дед Корней забасил, оправдываясь, задирая виновника случившегося – Прокопия. А тот огрызнулся и с невозмутимым видом зашагал к дому. Михаил Наумцев тоже пытался успокоить Тихона Маркяныча. Но старик и сам пересилил боль в душе! Дернул по глазам шершавым рукавом винцерады, вымолвил:
– Эх вы, братцы… Я же шел к вам с добром… А вы – так… Пущай бы Прошка, – ни один человек о нем хорошего не скажет… А вы с ним спряглись… Я одно твердо знаю: не зазря Степа полег! Старался сын вам помочь…
Никого не слыша и не видя, невзначай обретя тот непримиримый блеск в глазах, который был присущ ему в былые годы, Тихон Маркяныч захлюпал по лужам домой. Он не обернулся, не разогнул спины, хотя сзади настойчиво окликали. На косогоре, отливающем наледью, он споткнулся и выпустил из костистой ладони посошок. Но поднимать, наклоняться не стал, – характер шагановский всем был известен…
Под вечер к Тихону Маркянычу завернул Шевякин с поручением фельдкоменданта обеспечить скорейший отъезд Шагановых. (Недаром порученец Павла спешил в Пронскую.) Несмотря на хворь хозяина, староста подробно обсудил с ним все, что касалось сборов. Пообещал фурманку, а к добротной повозке и выносливую пару лошадей. С горечью сообщил, что большинство казаков разбежалось. Так что немногие решатся отступать…
Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.
Ровно неделю назад меня отозвали в штаб оперативного руководства как офицера, хорошо знакомого с кавказским театром боевых действий. Крупномасштабная операция по отводу наших войск требует продуманности и ювелирной точности. Вчера я вернулся в ставку.
Итак, 3 января, во избежание фланговых ударов противника, генерал-полковник Макензен дал приказ частям 1-й танковой армии отойти не только на рубеж Пятигорск – Прасковея, за реку Куму, но и далее, сообразуясь с обстановкой. Учитывая кризисную ситуацию в большой излучине Дона и на Донце, фюрер дал на это согласие, хотя не собирается сворачивать Кавказский фронт, а всего лишь намерен устранить “балкон”, возникший вследствие быстрого продвижения наших сил к Волге и предгорьям.
Отводом войск Макензена, как и ожидалось, пытались воспользоваться Советы, имеющие по разведданным перевес в солдатах и технике. Рассредоточение воюющих сторон представлялось так: на левом крыле против корпуса Фельми действовали кубанские казаки, южнее сражались 3-я танковая дивизия и полки 13-й танковой дивизии 40-го танкового корпуса фон Швеппенбурга, перед ними – 44-я армия русских, Донской корпус и танкисты Лобанова. Позиции наших 111-й и 50-й пехотных дивизий атаковала 58-я армия Советов, ей помогали еще две сталинских армии, сомкнув свои фланги: 37-я вблизи Нальчика, а 9-я, взяв Эльхотово, рвалась на линию Терек – Старый Черек. Это не помешало нам уже в первую неделю января оторваться от преследования и укрепить оборону. Но следует признать, что стодневная позиционная война нарушила гибкость и мобильность в управлении крупными формированиями. Штабисты группы “А”, получив приказ об отходе, сгоряча доложили, что на рубеж Кумы 1-я танковая армия сможет откатиться только через три недели, ввиду необходимости 155 эшелонов для вывоза имущества и раненых с минераловодских курортов.