Владимир Бутенко – На доблесть и на славу (страница 11)

– А потому, что названная парочка лжеказаков – энкавэдисты! У меня есть неопровержимые свидетельства. И, маскируя себя, пресмыкаются пред оккупационными органами и нагло им врут!

– Чистый наговор! Не верьте ему, – вмешался в разговор адъютант. – Сюсюкин первым встретился в Берлине с атаманом Красновым!

– Потому что чекисты забросили его с заданием! – вскипел сотник. – Он – агент НКВД!

– Господа, я впервые у вас, а уже наполовину оглох… – Павел шутливо прикрыл уши ладонями и упрекнул: – Криком ничего не докажешь! Вы же – казачий офицер, Петр Николаич… Завтра я сам поговорю с Павловым. А вы здесь какими силами располагаете?

– Как уполномоченный штаба по Ростову и Батайску могу официально заявить, что мой отряд представляет собой мощную ударную силу. Именно он разгромил подпольщиков и оборотней в немецкой форме в Батайске. А теперь мы выявляем коммунистов в Ростове.

– Отлично! – воскликнул Павел. – А что известно о других формированиях?

– На Донце сражается «Синегорский полк». Не полк, а полчище! Более тысячи казаков! Войсковой старшина Журавлев лично ведет подчиненных в бой. Ну, в Новочеркасске вам скажут о 1-м Донском полку есаула Шумкова, о пластунском батальоне… Здесь, в Ростове, эскадрон в триста пятьдесят шашек. Правда, командир назначен немцами. Некто Шведиков! Он не то что командовать, а даже с оружием обращаться не умеет! На той неделе за малым не угробил Одноралова. Игрался, забавлялся с автоматом, а тот возьми и выстрели! Пуля срикошетила от стола и вонзилась в стену над головой полковника.

– Ох, ты и ненавистный, Николаич! – пристыдил адъютант. – Ажник рад тому, что случилось. Нельзя так!

У входа в особняк послышались оживленные голоса. Интендант пригнулся к окну, за которым уже синели сумерки, и удовлетворенно сказал:

– Отцы-командиры явились, – и поспешил в смежный кабинет, откуда шло печное тепло и тянуло запахом сосновых дров. А здесь, в комнате для совещаний, обогрев давала торцовая стена в синих изразцах, скрадывающих дымоход. Павел догадался, что дом дореволюционной постройки.

Вошли трое. Краснолицые. Разбойные. С хмельным блеском глаз. Впереди, на голову выше остальных, большеголовый верзила, в необъятной шинели, лохматой енотовой папахе, с кокардой офицера Донской армии образца 1918 года. Погоны полковника. На широком ремне – кобура и дорогая посеребренная рукоять кинжала, выступающая над узкими ножнами.

– Шаганов! Мать честна! Откедова? – громыхнул басом Духопельников, тараща свои калмыковатые глаза и разбрасывая для объятья ручищи. – Ну, молодец! Ай да есаул!

Павел уловил сивушный перегар, луковый душок от Духопельникова и его товарищей и, освобождаясь от медвежьей хватки, пошутил:

– Кто праздничку рад, тот с утра пьян.

– Ага! По рюмашке приняли. Это делу не вредит. Ты, никак, с Кубани?

– Из Тихорецка. Сюда вызвали. Обозы, Платон Михайлович, собираете?

– Обозы? Это по части вон его, Беляевскова. А мы контролируем казачьи формирования. Я их собирал! А теперь, представь, Павел Тихонович, друг дорогой, Павлов отстранил меня от должности начальника военного отдела штаба. Меня! Ну, не… Ну, не плохой ли он человек? – вовремя сдержался Духопельников, зыркнув на Донскова, сидевшего в напряженной позе, с окаменевшим лицом. – А мы и без него свои дела творим… Александр, узнаешь?

Высокий, худощавый мужчина, с рыжей бородкой клинышком, осклабился, кося хитренькими глазками. Затем двумя ладонями, очень осторожно, взял и пожал протянутую руку есаула.

– Разве можно забыть такого красивого казака? Посланца Берлина? – сладким голосом затянул Сюсюкин, удерживая на лице маску подобострастия. – А вы меня помните? Мы накануне Покрова знакомились в Старочеркасской.

– Разумеется, Александр Александрович, – довольно холодно ответил ему Павел и взглянул на незнакомого щеголеватого полковника (на плечах светлого, с оторочкой полушубка, были пришиты погоны царской армии). Тот неторопливо, с чувством достоинства, снял свою светлую кубаночку с общевойсковой немецкой кокардой, положил ее на стол. Отрекомендовался звонким отчетливым голосом:

– Начальник представительства войскового штаба. Одноралов. Василий Максимович. Рад вашему приезду. У нас много накопилось нерешенных вопросов. Может, вы повлияете?

– В меру своих возможностей, – пообещал Павел и завел речь о тяжелом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведется работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов. Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи, – снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли, и будущее за авиацией, танками и тяжелыми орудиями.

Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:

– Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма, со всеми ее атрибутами, – ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту…

– Окстись, Донсков! – вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. – Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей… Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещутся!

– Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД… – Донсков, под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдернул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощанье выстрелил дверью.

– Не сотник, не офицер казачий, а психопат, – сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. – Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать…

Полковник Беляевсков вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:

– Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?

– Этот паралитик Донсков и перед немцами выдает себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! – подхватил Сюсюкин. – Но атаман Павлов, тихоня чертов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И – вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это – аксиома. Бездарный Павлов ведет казачество к банкротству. Он, как командир полка, еще так-сяк, но для вождя категорически мелковат.

– Ну, почему меня? – возразил как-то неубедительно Духопельников. – Мое предложение – Одноралов. Василий Максимыч и смел, и опытен. И с командованием общий язык найдет.

– Да-да! Мне и без атаманства дел хватает. Вот если бы Донсков не помешал создать Союз Дона и Кубани, – поднял хай, нажаловался немцам, что это – заговор большевиков, – вот тогда я согласился бы координировать общие казачьи действия на Дону. А теперь – битте-дритте, поезд ушел!

– Краснов обещал приехать к Покрову, – посетовал Сюсюкин. – Однако не появился.

– В ближайшее время это вряд ли возможно, – твердо ответил Павел.

– Вот я и говорю: неизвестно когда… А его авторитет сразу бы все поставил на свои места. Лишить Павлова атаманства – важнейшая задача!

– Ваше предложение понятно, – с некоторым раздражением ответил Павел. – Завтра я буду в Новочеркасске.

Пировали до последней капли водки. Спьяну спорили, перекрикивали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Сюсюкин вскакивал, носился по комнате как угорелый. Потом пели. Хором и поодиночке. Одноралов удивил Павла профессиональной постановкой голоса и выучкой. Особенно блеснул полковник исполнением начала арии Ленского. Принимая похвалу, бывший запевала церковного хора вдруг рассмеялся:

– Утром иду на службу, а мне навстречу – рота жандармов. И поет, чеканя шаг, «Катюшу»! Да так ладно маршируют, – прямо на загляденье!

Чем дольше находился Павел в компании земляков-полковников, тем ощутимей становилась тревога, точило душу разочарование. Не слаженным ядром казачества, а смычкой говорунов, потаенных ловкачей предстало руководство ростовского представительства. Да и как можно, находясь в городе, в отрыве от казаков, считать себя их верховодами? Не имея тесных связей со станицами, заигрывая с оккупационными органами… «Какая-то труппа заезжих актеров», – размышлял Павел, утрачивая интерес к «сородичам». Он довольно ясно понял, кто чего стоит. И, сославшись на дорожную усталость, вскоре ушел, нелюбитель хмельных скоропалительных братаний. О том, что в этот день ему исполнилось сорок семь, открываться не пожелал.