Владимир Буров – Герой романа. Литературные эссе (страница 20)
А что собственно могли придумать? Ведь речь всегда сводится к одному. Было ли Воскресение? Значит, они думают, что Иисус Христос мог сказать, что он не воскресал, а вот потом, через пятьсот лет это придумали другие. Или, по крайней мере, те, кто жил вместе с Иисусом не видели Воскресения, а вот через пятьсот лет кто-то это увидел.
В принципе, это вполне возможно. Может быть, именно поэтому почти нет упоминаний об Иисусе Христе в исторических документах первого века. О Первосвященнике есть, а о Нем нет. Ничего удивительного, ибо ноги Его там, в первом веке, а голова здесь в двухтысячном.
У человека не хватит силы уйти из опасного места, если он не последует правилу силы Иисуса Христа. Человек вернется и приведет с собой еще злых фурий, как сказал Платон. Он останется в Аду.
– Беги, пока не поздно! – это указание может звучать, когда на самом деле уже поздно бежать, ибо не было выполнено правило силы. Он обернется, как обернулась жена Лота.
Кажущееся маленьким препятствие трудно преодолеть именно потому, что кажется и делать-то ничего не надо. А человек не нейтрален, он запрограммирован на действие. Поэтому для преодоления маленького препятствия надо намного больше энергии, чем кажется. У самого человека нет столько.
– — – — – — – —
Что с кроликом?
18.09.17
Радио Свобода – Поверх барьеров с Иваном Толстым
Борис Парамонов говорит:
– Толстой Лёв думал, и даже говорил почти как Шопенгауэр, что:
– Мир – это воля его Представления, – в той известной на первый взгляд казуистической интерпретации, что, мол:
– Чума и другие иё производные – это хорошо, потому что было.
А что было, то, значится, бог им послал грешникам.
Вопрос:
– Как можно говорить заведомо отрицательные вещи, если их пропаганда не только нелепа, но противоестественна, и более того, даже для теории иво ума.
Ответ:
– Только именно по Шопенгауэру, что мир Двойной! – Что значит, устройство Романа на Героя и Автора – это не Артефакт очередного человеческого тупоумия и не отражение его в нём, а практика чистого разума, что и значит:
– Сама реальность.
Поэтому Герой может смело ляпнуть эту антитезу:
– Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Ибо:
– Пока он ждет, бог тоже:
– Делает Свою работу.
Потому Толстой Лёв и давит свою разлюли-малину, что Бог тута, и обязательно скажет:
– Наоборот.
Сам же Толстой тем убеждает себя, что может грохнуть Анну Каренину, ибо Бог ее оживит. Но! предупреждает бога заранее:
– Мне это делать неприятно, ибо так и кажется:
– Трахал, трахал ее и как муж, и как Вронский, а потом убил, – не много ли я на себя взял, Господи? Несмотря на то, что очень не хотелось, но уже с самого начала ведал:
– Убью же всё равно.
Зато бог опять будет работать всю неделю, чтобы разгрести это дерьмо.
Здесь можно добавить, что некоторые резиденты, как-то Василий Аксенов:
– Думали, – я не буду пионером, в том его непреложном смысле, что не буду вкладывать в его лапы противостоящую Ахматовой и Зощенко социальность в виде меча экстремизма, а хочу просто, как Владимир Войнович:
– Быть только честным, – даже и именно, без:
– Только, – а так, более-менее, как жизнь подскажет.
И в результате этой не-пионерской честности у Василия Аксенова вообще ничего не вышло. Ибо ураган не перестанет крутить-мутить лист в овраге и воду во пруду, если кто-то выйдет из пионеров. По той простой причине, что просто так это:
– Выйди вон, – не получится, ибо не только следить всё равно и там будут, но, что важно ко всеобщему, а не только к вашему ужасу:
– И вы сами! – Поэтому.
Поэтому лучше сразу, как Лев Толстой разделить обязанности:
– Я буду врать, – а уж Ты:
– Мил Херц, – я думаю, найдешь способ сказать правду.
Поэтому повторю:
– Знаю, что люблю Анну Каренину, но, как и Фауст, друг Мефистофеля, не имею возможности, сил отказаться, чтобы не убить ее, и более того, убить:
– Даже не соображая зачем это надо сделать.
Возможно, эти убийства Анн и другие потопления кораблей делают по тому же принципу, по которому корабли тонули в Коде Войнича, то бишь у Алана Тьюринга в его Энигме:
– Так надо, ибо и иначе:
– Умрут все.
Зачем же, следовательно, надо было убить Анну Каренину, чтобы кто жил, собственно? Или еще проще, а именно, как делали на Пирамиде Майя:
– Надо иногда приносить в жертву лучших, чтобы жизнь на Земле еще немного постояла на краю?
И, следовательно, Лёва просто принял предложение, от которого не посчитал нужным отказаться:
– Сыграть взаправду роль Майского жреца, а может быть, как сказал бы Владимир Высоцкий в роли Глеба Жеглова:
– И самого Кецалькоатля, – но лучше, конечно, первого, героя, в своей безутешности толкнувшего иё под поезд.
Скорее всего, даже верный друг человека, жена, и та не могла заставить этого жреца Лёву поступать по-человечески хотя бы – на худой конец – в своих романах, – и вместо того, чтобы её послушать, как советует иногда бог:
– Бил по заднице, положив животом на свою огромную лапу.
Она обижалась, а он не мог понять толком почему, ибо:
– Я – сказал! – как иногда брякал и Высоцкий Шарапову, в том смысле, что:
– И дальше будешь пытать этого грека еврейского происхождения, – вплоть до понимания:
– Нет – ну, значится, и не надо, но всё равно возьмешь это убийство на себя.
Из чего и следует, что убил жену всё-таки муж, а не добрый малый Фокс в роли Белявского.
В любом случае Анну Каренину жаль, если не считать того изумительного артефакта, что в ее роли снимался:
– Толстой Лёв.
Жена его, скорее всего, не была бы разочарована. Ибо: