Владимир Брюханов – Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года (страница 87)

Ответ очевиден: был бы захвачен весь город, и не имело бы никакого значения, когда и какую присягу приняли сенаторы, разъехавшиеся по домам — точно так же, как никакого значения не имело в 1917 году, чем занимались во время солдатского бунта члены правительства, депутаты Думы и все остальные!.. Все жители города, все правительство были бы поставлены перед фактом перехода власти к мятежникам.

Вторая ошибка Милорадовича объясняется его привычкой к беспрекословному выполнению собственных команд! Это и стоило ему жизни 14 декабря!

Нерешительность Николая, ожидавшего Михаила, привела к тому, что самый, возможно, удобный день для вступления на престол — воскресенье 13 декабря — был упущен: церкви были полны народом, и было бы вполне уместно огласить Манифест именно в этот момент, а не в понедельник при полупустых церквах. Не стал или не смог давить Николай и на Милорадовича, от которого зависела спешность публикации воззваний в типографиях.

Однако в воскресенье было бы труднее организовать присягу во всех государственных учреждениях — это тоже немаловажно.

Кроме того, вероятно, сыграли роль уже собственные опасения Николая: преждевременное объявление о вступлении на престол могло спровоцировать немедленное восстание — и тут, очевидно, Николай был прав, сохранив прежнее стремление Милорадовича к предварительному сокрытию информации. Возможно, сыграла роль и боязнь несчастливого 13 числа (хотя и понедельник — день тяжелый, но число, когда началось царствование, более прочно входит в историю!).

В целом противоречие необходимых решительных шагов с общей нерешительностью совершавшего их запуганного человека было вполне очевидным.

Как сообщалось, на 8 часов вечера 13 декабря было созвано в Зимнем дворце заседание Государственного Совета. Заговорщики узнали об этом от Краснокутского и Корниловича, посетивших Сперанского около 7 часов вечера.

К этому времени почти все семейство самого Николая Павловича постепенно переместилось также в Зимний дворец. Лишь будущий Царь-Освободитель, семилетний Александр Николаевич, до полудня 14 декабря почему-то (тоже, возможно, для конспирации!) оставался в Аничковом дворце, и был тайно перевезен оттуда адъютантом Николая I А.А. Кавелиным лишь в самый разгар мятежа.

Николай Павлович, как считается, не решался выступать перед Советом без моральной поддержки Михаила Павловича, а того все не было. Членам Государственного Совета было объявлено, что ожидается прибытие великих князей Николая и Михаила. 23 убеленных сединами ветеранов (П.В. Лопухин, А.В. Куракин, Н.С. Мордвинов, А.А. Аракчеев, М.А. Милорадович, И.В. Васильчиков, А.Н. Голицын, Е.Ф. Канкрин, М.М. Сперанский и т. д.) терпеливо ждали несколько часов.

Наконец в полночь Николай решился выступить, так и не дождавшись младшего брата. Первыми его словами были: «Я выполняю волю брата моего Константина Павловича». Затем Николай зачитал перед Советом свой Манифест: теперь он становился императором. Закончил он свое выступление прочтением упомянутого и цитированного нами письма Константина Павловича к П.В. Лопухину от 3 декабря — Николай бросил тем самым прямой упрек в лица членов Государственного Совета.

Завершилось это около часа ночи уже понедельника 14 декабря. На этот раз адмирал Мордвинов оказался первым, поздравившим нового императора с восшествием на престол. Понятно, что присутствовавшие (и Милорадович тоже!) тут же принесли новую присягу!

Теперь Николай располагал всей полнотой власти, и мог сам заботиться об отражении грозящего выступления заговорщиков.

В циркулярной повестке, разосланной для сбора Гвардейским Генеральным штабом начальникам гвардии — от командиров полков и выше, вызванные приглашались «Его императорским высочеством государем великим князем Николаем Павловичем» — до последнего момента теперь уже Николай I старался использовать фактор внезапности!

Утром при одевании императора присутствовал Бенкендорф, который с этого момента усиленно принялся делать карьеру. Ему Николай патетически заявил: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих более не будет на свете; но по крайней мере мы умрем исполнив наш долг». Затем в 7 часов утра Воинов доложил о сборе гвардейского начальства.

Зачитав Манифест и приложенне акты, Николай спросил гвардейцев, имеются ли какие-нибудь сомнения или претензии? Услышав заверения в отсутствии таковых, Николай заявил: «После этого вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы; а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу что был того достоин»! Немедленно присутствовавшие были приведены к присяге в малой церкви Зимнего дворца, а затем разъехались по местам службы.

В ночь на 14 декабря приступили к действиям и заговорщики. Доклад рассказывает об этом так: «Они уже знали наверное, что следующий день (14 декабря) назначен для обнародования Манифеста о восшествии вашего императорского величества на прародительский престол. О том, что Сенат собирается в 7 часов утра для присяги, известил их обер-прокурор Краснокутский, член Южного общества, который вечером 13-го числа приезжал к князю Трубецкому и оттуда, не застав его, к Рылееву. Показывают (Корнилович и Рылеев), что объявив свою новость, он прибавил: „Делайте, что хотите“, но Краснокутский не сознается в этом, а говорит только, что слышал вокруг себя: „Завтра присяга сигнал“» — очень любопытно!

Краснокутский на следствии показывал, что якобы «отгадал намерения тайного общества на 14 декабря, хотел было донести об оных правительству и раздумал единственно затем, что считал исполнение невозможным».

Из показаний Н.А. Бестужева известно, что о времени присяги Сената сообщил и Батенков, живший со Сперанским в одном доме и видевший последнего уже после заседания Государственного Совета.

Вопреки велениям минуты, выигрышный «план Милорадовича-Кирпичникова» был свернут, а вместо него фактически началась демонстрация с нечетко сформулированными целями, о чем знало только руководящее ядро заговорщиков: эмиссары, непосредстенно посланные в казармы, имели теперь инструкции просто вести возмущенных солдат на Сенатскую площадь. Никто еще, однако, не мог предположить, что демонстрация эта будет протекать столь трагически.

10. Мятеж и расправа.

Около 8 часов утра 14 декабря началась присяга новому императору Николаю I в главнейших учреждениях империи — Синоде, Сенате, департаментах и министерствах, а гвардейские командиры, самолично присягнув в дворцовой церкви, разъехались по полкам и батальонам для приведения к присяге подчиненных.

В течение трех часов предполагалось полностью завершить эту процедуру: «От двора повелено было всем, имеющим право на приезд, собраться во дворец к 11 часам» — сообщил в cвоих записках Николай I и продолжил: «Вскоре засим прибыл ко мне граф Милорадович с новыми уверениями совершенного спокойствия. Засим был я у Матушки, где его снова видал, и воротился к себе. Приехал генерал [А.Ф.] Орлов, командовавший конной гвардией, с известием, что полк принял присягу; поговорив с ним довольно долго, я его отпустил». Александра Федоровна в дневнике слегка уточняет воспоминания мужа: «Мы пробыли у матушки некоторое время. Она была растрогана и с волнением ожидала известия о том, как прошла у солдат присяга; тут пришел Милорадович и радостно сообщил, что Орлов только что принес ему весть о том, как он сам читал и разъяснял манифест, причем кирасиры ответили ему: Обыи молодцыи [т. е. и Константин, и Николай]! и громко кричали „ура!“. Это очень порадовало императрицу»; выделенные слова — в оригинале по-русски (остальное, понятно, по-французски).

Но вот стали появляться тревожные вести. Николай вспоминал: «Вскоре за ним [т. е. Орловым] явился ко мне командовавший гвардейской артиллерией генерал-майор [И.А.] Сухозанет, с известием, что /…/ в гвардейской конной артиллерии офицеры оказали сомнение в справедливости присяги, желая сперьва слышать удостоверение сего от Михаила Павловича, которого щитали удаленным из Петербурга, как будто из несогласия его на мое вступление. /…/ Но почти в сие же время прибыл наконец Михаил Павлович, которого я просил сейчас отправиться в артиллерию для приведения заблудших в порядок».

Слух, распущенный заговорщиками о том, что Михаил Павлович арестован Николаем и содержится в цепях, произвел сильнейшее впечатление, но оказался в итоге на пользу противоположной стороне, ибо Михаил, как раз только что доехав до столицы, возник как черт из табакерки. Его усилиями было прекращено возмущение в артиллерии, что сыграло немалую роль.

Но вскоре затем пришла весть о возмущении в Московском полку — ее принес в Зимний дворец начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор А.И. Нейдгард (в оригинале все реплики и диалоги начальствующих лиц в день 14 декабря, естественно, по-французски): «Ваше величество! Московский полк в полном восстании; Шеншин и Фредерикс тяжело ранены, и мятежники идут к Сенату; я едва их обогнал, чтобы донести вам об этом. Прикажите пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка и конной гвардии»!

Возмущение в Московском полку произвели Александр и Михаил Бестужевы, Щепин-Ростовский, В.Ф.Волков и А.А.Броке — все штабс-капитаны, кроме последнего — поручика Броке. Первый их них служил адъютантом герцога А.-Ф. Вюртембергского, а потому был мало знаком солдатам столичного гарнизона. Щеголяя в адъютантской форме (нет адъютанта без аксельбанта — как справедливо констатировал Козьма Прутков!), он выдавал себя за адъютанта Константина Павловича, присланного специально, чтобы предотвратить якобы незаконную новую присягу. Каждый из остальных был ротным командиром Московского полка и давил на солдат, наоборот, своим известным авторитетом; Волков и Броке никогда к заговору не принадлежали, но сами были увлечены обманной агитацией. В сочетании со сверхрешительностью Щепина-Ростовского все это и создало эффект, не получившийся в большинстве других полков.