Владимир Брюханов – Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года (страница 13)

Примеры можно продолжить.

Николай Павлович и его младший брат также рвались на фронт, но, так или иначе, их усилия успехом не увенчались. Последствия оказались более чем плачевными.

Во-первых, оба мальчика не получили никаких личных впечатлений о войне и остались в плену собственного детства — с игрой в оловянные солдатики и cозерцанием бесчисленных парадов и разводов караулов.

Во-вторых, они лишились возможности приобрести уважение и авторитет у современников, прошедших через множество битв.

2. Эхо грозы 1812 года.

1812 год вознес подлинных героев: «Война упорная требовала людей отважных и решительных, тяжкая трудами — людей, исполненных доброй воли», — писал А.П. Ермолов — едва ли не самый квалифицированный из русских полководцев того времени и сам храбрейший человек.

М.Б. Барклай-де-Толли, Л.Л. Беннигсен и М.И. Голенищев-Кутузов, культ которого был раздут Л.Н. Толстым и подхвачен советскими патриотами, были отличными профессионалами, но немногим более того. Величайшим из героев молва заслуженно признала П.И. Багратиона. «Неустрашим в сражении, равнодушен к опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. /…/ Суворов остановил на нем свое внимание, проник в него, отличил, возвысил! Современники князя Багратиона, исключая одного Милорадовича, не были ему опасными», — писал тот же Ермолов, ревниво отмечавший недостатки и преимущества коллег.

Багратиона, которого и Наполеон считал способнейшим полководцем, подстерегла смертельная рана при Бородине.

Михаил Андреевич Милорадович, заслуживший в 1813 году графский титул и ставший рекордсменом по числу награждений боевыми орденами России и Европы, остался вне конкуренции в рядах российских военных героев. Он происходил из знатного сербского рода; предки его бежали в Россию при Петре I — после очередного восстания против турок в Герцеговине, жестоко подавленного.

Милорадович казался настоящим сверхчеловеком, обладал совершенно индивидуальной моралью и никому не считал себя подотчетным. Возможно, он придерживался и нестандартной сексуальной ориентации (свидетельства об этом — ниже); никогда, во всяком случае, не был женат. Если по храбрости он не уступал никому из известных полководцев, то по удаче ему не было равных: сквозь все битвы он прошел без единой царапины, хотя не раз возглавлял штыковые атаки!.. Мастерство и твердость его командования были таковы, что лишь единожды в жизни он утратил управление войсками на поле боя. Это случилось в 1805 году — настолько ужасен был удар Наполеона при Аустерлице! Тогда же, кстати, психологически сломался и Кутузов, но с гораздо тяжелейшими последствиями, до конца жизни так и не сумев восстановить прежнюю уверенность и решительность.

Воином-поэтом назвал Милорадовича А.И. Герцен, часто видевший его в детстве среди друзей своего отца и премного наслышанный о нем. Восхищение Милорадовичем сквозит в каждом из скупых слов, написанных о нем Герценом. Увы, Герцен, посвятивший всю жизнь созданию кумиров из совершеннейших ничтожеств, не мог по понятным партийным соображениям избрать Милорадовича в свои герои. Фронтон его «Полярной звезды» украшался профилями пятерых казненных декабристов — в том числе убийцы Милорадовича П.Г. Каховского. Последний был явно неполноценной личностью, а собственную военную карьеру загубил мелкой кражей, как, кстати, и еще более великий революционер — друг Герцена М.А. Бакунин.

В 1812 году с Бородинского сражения Милорадович командовал сначала арьергардом, а затем авангардом русских войск, т. е. был почти в непрерывных схватках с французами. Ермолов написал Милорадовичу после одной из его отчаянных выходок в октябре 1812 года: «Надобно иметь запасную жизнь, чтоб быть везде с вашим превосходительством!»

И тот же Ермолов так характеризовал его в своих записках: «Генерал Милорадович, человек при дворе ловкий». Среди иллюстраций на эту тему Ермолов привел рассказ самого Милорадовича о кампании 1806 года против турок: «Я, узнавши о движении неприятеля, пошел навстречу; по слухам был он в числе 16000 человек; я написал в реляции, что разбил 12000, а их в самом деле было турок не более четырех тысяч человек» — но, так или иначе, Бухарест был тогда взят! Пересказ эпизода Ермолов завершил собственным комментарием: «Предприимчивость его в сем случае делает ему много чести!»

А.И. Солженицын, восставший в «Августе четырнадцатого» против толстовского Кутузова, который якобы считал, что военное дело все равно идет независимо, так, как должно идти, не совпадая с тем, что придумывают люди; что есть неизбежный ход событий и лучший полководец тот, кто отрекается от участия в этих событиях, справедливо заметил: «Упустил и Лев Толстой, что при отказе от распоряжений тем пуще должен уметь военачальник писать правильные донесения». Со своей стороны подчеркнем, что Милорадович был как раз из тех немногих, что никогда не отказываются от распоряжений и одновременно великолепно расписывают их в донесениях!

Интересено повествование Ермолова, записанное в 1807 году, о том, как Милорадович едва не избежал катастрофы еще накануне Аустерлица; Ермолов, тогда подполковник, сам был свидетелем происшедшего. Милорадович командовал отдельной бригадой, в тяжелейших боях прикрывавшей отступление русской армии. Внезапно к нему обратился француз-парламентер со странным предложением — убрать передовые посты, обязуясь со своей стороны в течение дня не предпринимать ничего против отступающих. «Милорадович, исполненный мечтаниями о рыцарских блаженных временах, /…/ не дерзнул оскорбить рыцаря недоверием к словам его, и, как должно, не спросив его о имени, приказал снять посты». Неприятель немедленно постарался выдвинуться на господствующие фланговые позиции, и бригада оказалась в мешке. Самое существенное в изложении — свидетельство о том, как сразу после открытия обмана Милорадович пусть совсем ненадолго, но весьма основательно потерял голову. Только наступившая ночь спасла русских от неминуемого разгрома. Но за эти два или три часа Милорадович полностью пришел в себя. После полуночи, имитировав огнями остающийся бивак, Милорадович вывел войска из ловушки. Вкупе с Аустерлицким боем это создает впечатление, что Милорадович был все-таки не стопроцентный супермен, но великий воин, не лишенный минутных человеческих слабостей. Свой рассказ хладнокровный Ермолов завершил сомнением-пожеланием: «не знаю, воспользуется ли рыцарь благосклонного счастия вразумительных уроков».

С этим эпизодом отчасти перекликаются истории о совместных чаепитиях Милорадовича с другим таким же героем, маршалом Мюратом, в паузах между боями 1812 года. «Третьего подобного не было в армиях!» — характеризовал их обоих Ермолов.

Кстати, курьезы последнего рода принято толковать, как примеры бесшабашности Милорадовича. Однако, учитывая гораздо большую политическую тонкость, каковой обладал Милорадович по сравнению со сложившимся о нем стереотипным мнением, этому фрагменту 1812 года (не 1805!), возможно, следует придавать совершенно иное значение — а именно тайного зондажа взаимных намерений сторон, ввязавшихся в борьбу заведомо более серьезных масштабов, нежели предполагалось заранее. Можно не сомневаться, что если бы была возможность усилить дипломатическим путем позиции русских, то Милорадович ее не упустил. Но в 1812 году договариваться с французами было не о чем. Впрочем, подобные ответвления несколько уводят нас от основного русла повествования…

Победа 1812 года перевернула все российские и европейские реалии.

Спустя четверть века один из доморощенных экономистов и публицистов, Р.М. Зотов, писал: «1812-й год подобно сильной грозе очистил Русский воздух, зараженный унизительным пристрастием ко всему иностранному. С тех пор Россия, спасшая Европу, имела полное право гордиться собственною национальностью, — а теперь, вот уже близ 25-ти лет, как чувство народной гордости быстро развивает самобытный тип Русского народа».

Начало истерической патриотической пропаганде положили «Письма» И.М. Муравьева-Апостола (отца знаменитых братьев-декабристов), написанные еще во время наполеоновской оккупации Москвы. Затем эстафету подхватили «Письма русского офицера», автором которых был будущий непосредственный участник заговора Ф.Н. Глинка — адъютант Милорадовича, написавший в новогоднюю ночь 1813 года знаменательные строки: «Русский, спаситель земли своей, пожал лавры на снегах ее и развернул знамена свои на чужих пределах. Изумленная Европа, слезами и трауром покрытая, взирая на небо, невольно восклицает: „Велик Бог земли русския, велик Государь и народ ее!“». Обе агитки публиковались и снискали признание в 1813 году.

Идеологический поворот был радикальным: от культа европейской цивилизации, насаждаемого преемниками Петра I, к восхвалению самостоятельности и самобытности России.

Этот замечательный тезис был сразу подхвачен в правительственных кругах и использован в дискуссиях вполне практического свойства. Пионером стал граф В.П. Кочубей, заявивший в 1815 году, что у России — свой путь, а развитие промышленности ей противопоказанно. Он ратовал, например, за понижение таможенных пошлин, защищающих отечественную промышленность, но одновременно (в силу ответных таможенных мер, принимаемых зарубежными правительствами) препятствующих развитию сельскохозяйственного экспорта — весомой статьи помещичьих доходов.