Владимир Брагин – В Стране Дремучих Трав (страница 48)
Всякий раз, когда нам предстоял трудный перевал, Думчев брал меня за руку и осторожно помогал взбираться.
— Я приглашаю вас ко мне на обед! — сказал Думчев. — Вы уже побывали случайно в одном моем доме. Теперь прошу посетить другой дом, летний.
Через минуту он заговорил сам с собой:
— Слушай! Надо гостя повеселить, развлечь. Правда, дом, куда я приведу своего гостя, сделан неважно. Я мог бы лучше построить и украсить его. А если поставить у дома по краям ворот в угрожающей позе двух тарантулов, гость, пожалуй, испугался бы. А сделать это совсем нетрудно: взять и туго набить два чучела тарантулов. Дорожку во дворе следовало бы выложить надкрыльями божьей коровки, как в старом доме. Материал надежный и крепкий. И цвет подходящий: красный и желтый… — Думчев повернулся ко мне: — Вот музыкой во время обеда я еще развлечь не смогу — музыкантов не собрал.
— Какая музыка?
— Ведь у меня будет оркестр. Вдоль по кругу я уже разместил домики-стойла. Каждое стойло закрыто плотно пригнанной дверью, но она легко отворяется. В центре двора к моему пульту сходятся шелковые тросы, привязанные к каждой двери. Стоя у пульта, я могу открывать двери то во всю ширину, то оставляя маленькую щель; могу также открывать попеременно то одну, то другую дверь, то сразу все. А в стойлах — оркестранты. Вот, например, кузнечик. Превосходный смычок у него: зубчатая полоса, по форме — точно изогнутое веретено, изрезанное наискось двадцатью четырьмя треугольными зазубринами. Вот так инструмент! Кузнечик — левша!
— Почему левша?
— Он несет свой смычок на левой стороне надкрылья. Резонатор — натянутая кожица. Она вибрирует при сотрясении всей рамки.
— Позвольте, позвольте! — вскричал я. — Тут всё вместе: и смычок и гусли.
— Да, стоило бы присмотреться музыкантам и скрипичным мастерам. Состав оркестра, к сожалению, не весь подобран. Но зато я удивлю и обрадую гостя кое-чем другим. Сразу с жары я введу его в комнату «фонтанов». Да!.. Скажите, пожалуйста, — обратился он ко мне, — вас разве не удивляет, что, в сущности, водопроводы наши строятся так же, как строились и в древнем Риме?
Я начал было разъяснять систему подачи воды под напором в многоэтажные дома, но Думчев рассмеялся:
— Недалеко мы ушли от опытов древних! Даже не додумались до того, что вода может сама подниматься вверх.
— Сама подниматься вверх? — переспросил я.
Думчев снисходительно усмехнулся:
— Вы же знаете, что в любом растении вода, поступающая из почвы, поднимается вверх. Это не только потому, что растение втягивает в себя воду по стеблю. Вода от корней идет сама по стеблю. Чего проще! Я взял стебель растения. Он, конечно, состоит из системы тончайших полых трубочек-волосков. Я установил этот стебель в пруду, вырытом у моего дома. Конец стебля достигает окна второго этажа. Вода поднимается вверх и останавливается.
— Понимаю, Сергей Сергеевич, вода поднимается вверх по законам капиллярности.
— Да, да, законы природы! — сказал Думчев. — Наблюдайте природу — и не станете вы тратить столько сил, труда и беспокойства, чтобы гнать воду в верхние этажи.
Тут Думчев просто оговорился. Он перепутал в эту минуту все масштабы: и рост нормального человека, и потребность в воде.
Мне надо было тут же возразить Думчеву, что вода в капиллярах, конечно, может подниматься вверх лишь на ничтожную высоту. Капиллярной воды не хватит человеку даже на одну ложечку чаю.
Но я не сказал об этом Думчеву. Ни единым словом не упомянул о том, что за долгие годы жизни в Стране Дремучих Трав у него вполне естественно выработались иные представления о расстояниях и объемах — совсем не те представления, что у всех людей. И не следует ему с такой категоричностью переносить свои понятия на тот мир, в котором живут люди.
Рассказав о своем водопроводе, Думчев перешел к тому, как освещается его дом. Это свет без огня, без горения. Источники этого света в изобилии имелись в Стране Дремучих Трав: светящиеся насекомые, бактерии, гнилушки.
Здесь, в Стране Дремучих Трав, не веришь даже тому, что сам видишь. Все кругом так удивительно, что кажется недостоверным. В самом деле, какой дом у Думчева? Я себе даже и представить не могу. Но слова Думчева о необычном освещении были убедительны. Ведь я уже побывал в одном из его домов. Эти размышления вызвали в памяти другую картину. Я увидел себя в нашем театре. Мы слушаем доклад о новых источниках света, о применении их при оформлении спектакля.
Помню, как докладчик сказал, что светляки навели ученых на мысль использовать «холодный свет». Подсчитано, что у лампочки накаливания только три процента энергии расходуется на излучение света, а остальное уходит в воздух в виде тепла. А у светляков коэффициент полезного действия достигает девяноста процентов!
Помню, как об этом писалось в одной газете:
«Если половину ламп накаливания страны заменить новыми источниками света, то можно получить грандиозную экономию электроэнергии».
Мы ускорили шаги. Лес трав стал редеть. То там, то здесь были видны просеки, аллеи и поляны, усаженные кустами, — плод труда и заботы человека. Мы, по-видимому, приближались к летнему дому Думчева.
— Что это? — вырвалось у меня.
Из-за зелени кустов и редких деревьев блеснуло, загорелось, заиграло невиданными цветами, красками и узорами гигантское панно.
Великое открытие или великое заблуждение?
— Удивились? — спросил Думчев.
— Нет, нет! — отвечал я. — Тут не то слово. Это не удивление. Я очарован необычайным зрелищем!
— Только забор. Просто забор моего дома…
Действительно, было чем залюбоваться: ярко-желтые краски, словно корки спелого лимона, переплетались здесь с огненными, неблекнущими расцветками осенних листьев и с холодным сизо-голубым цветом, каким бывает суровое северное небо. А ярко-белые пятнышки, черные кольца, фиолетовые полосы были разбросаны в самых причудливых сочетаниях.
Солнце играло и освещало этот гигантский своеобразный театральный занавес — «забор», как пренебрежительно назвал его Думчев.
Мы подошли поближе.
Из земли торчали косые балки. Они были усеяны твердыми, острыми, колючими шипами.
— Ноги кузнечиков — подходящий частокол для моего замка, — пояснил Думчев. — А между ними я протянул крылья бабочек. Вот эти ярко-желтые, как лимон, — крылья бабочки-крушинницы; ярко-белая буква «С» — это изнанка крыльев апрельской бабочки; череп и две кости — рисунок спинки бабочки сфинкс антропос.
Цвета гармонически сливались и закрывали частокол.
Мы подошли к воротам.
Я смотрел и не мог насмотреться: створки ворот были точно из металла, блестели хорошо начищенной бронзой. Казалось, неведомый мастер представил мне на заборе и воротах самую удивительную гамму цветов — от красного до фиолетового. Какая насыщенность цветом, какой блеск, какое богатство оттенков! Меня особенно поразили золотисто-зеленые оттенки нижней части забора.
И я воскликнул:
— Никогда не видел таких красок!
Из-за зелени кустов и редких деревьев блеснуло, загорелось, заиграло невиданными цветами, красками и узорами гигантское панно.
— Ворота сделаны из крыльев медного жука. Но не в этом дело! Здесь люди с великой пользой для себя могут кое-что извлечь.
Что можно было ответить на это Думчеву?
Он спросил:
— Что вы видите здесь?
— Краски необычайной силы и яркости…
— Мой гость смотрел, видел и… ничего не увидел, — сказал Думчев, глядя на красивые узоры своего забора.
Я ждал приглашения войти во двор, но Думчев не торопился:
— Вспоминаю! Скучным и однообразным был цвет домов в городах. Как унылы и грустны дома осенью, когда идет мелкий дождик. Даже неожиданный свет солнца, прорвавшийся сквозь тучи, делал их еще печальнее. Какого же цвета теперь дома в городах? Не смывает ли дождь краску с ваших домов? Не выгорает ли краска на солнце?
— Ремонт, новая окраска — и здание опять точно заново отстроено, — растерянно отвечал я.
— Краски, бочки красок! Маляры с ведрами красок, архитекторы, бесконечный труд… Смешивать и смешивать краски, чтобы получить в конце концов блеклую, быстро угасающую, скучную окраску.
— Ну да! А как же?
Он продолжал:
— Пусть у людей зацветут и засверкают дома, улицы и города всеми цветами радуги. Вот так, как играют на солнце красками и переливаются прихотливыми оттенками крылья бабочек!
— Это невозможно!
— Нет, возможно! Мои цвета и краски совсем не те, к которым вы привыкли. Поймите же меня: тут совсем другое. Это не краски из бадьи маляра, здесь не химия и не пигменты! Это краски вечные, немеркнущие, звонкие, такие, над которыми не властно время. Эти краски никогда не выцветают. Всмотритесь! Ведь эти крылышки прозрачны!
Я всматривался, приглядывался, но все еще не понимал Думчева.
Он выжидательно глядел на меня и почему-то был не только серьезен и сосредоточен, но, как мне показалось, грустен. Не оттого ли, что я не понимал его?
Думчев говорит: вечные краски! Но ведь крылышки у бабочек хрупкие. А живут бабочки несколько дней или неделю-другую.
Я стоял у многоцветного, лучезарного театрального занавеса, или, как сказал Думчев, у забора его дома, с волнением прислушивался и чувствовал: слова его идут от всего сердца, но сущность дела для меня скрыта.
Но столько было искренности в голосе Думчева, что я было подумал: «Тут нет ошибки!» Потом спохватился: «Нет, здесь ошибка. Не могут быть краски вечны! И как же так? Ведь он говорит, что крылышки эти прозрачны. Они действительно очень хрупки, нестойки. Нет, — решил я, — это странный обман. Он сам себя обманывает. Это заблуждение одинокого человека, затерявшегося на десятилетия в Стране Дремучих Трав».