Владимир Болтунов – Была ли полезна тебе жизнь? (страница 3)
Я рассмеялся…
– Глупости говоришь, лучше молчи, – ответил ему.
Не стоит бояться воров или преступников. Это ещё не опасность, потому что она внешняя и мелкая. Бояться надо людей, глубоко спрятавших в себе свои пороки, страсти и подлость. Вот именно они и следят за чужими поступками очень ревниво, которые их не касаются совершенно. В этих вроде мелочах и есть опасность, мысли о чужой жизни, чужом кошельке, уводят от угрозы и проблем собственной души.
Часто со мной случалось, что в какой-то момент мою душу обуревала странная, мною нераспознанная тоска. Глубоко внутри меня тягостно давило. Выход всегда был – храм. Если это состояния затягивалось на некоторое время, понимал, что мне надо ехать в монастырь и только там, мою душу отпускало, и я находил внутреннюю гармонию и покой.
В Крыму много монастырей, разных, каждый со своей историей и укладом жизни, но один из них, мне особенно близок к сердцу. Множество раз я приезжал в Свято – Троице – Параскевиевский Топловский женский монастырь, чтобы провести здесь несколько дней, подготовить себя к исповеди и причастию. Проезжая мимо монастыря, мне всегда хватало сил и времени заехать к мощам святой Параскевы, окунуться в источнике.
Сегодня я испытал особую потребность в поездке, накануне Благовещение Пресвятой Богородицы, который празднуют седьмого апреля. Что-то особенно меня звало. Возможно, что мой зять рассказал о своей предполагаемой поездке в Феодосию. На своей машине было бы ехать проще, но такие поездки для меня не могут быть целостными, посвященными только монастырской жизни. Любой звонок и искушение ведёт тебя к очередным заботам и решениям, отвлекая от главного, что тебя приводит в такие места.
Маловажный звонок даст мне толчок сорваться с места и нарушить запланированное уединение для молитвы; зная это и себя, я решил ехать не своей машиной, а на автомобиле с зятем. Мне хотелось насладиться красотами природы по дороге, которые я перестал со временем замечать во время вождения. Поехал.
Мы все в какой-то мере символисты. Не знаю отношения Христианства к этому, но для меня дорога – это символ пути человека и его жизни. Только в дороге находишься одновременно в двух измерениях, меняя их в пространстве и времени. Я это всегда чувствовал по-особенному, в сложные моменты размышлений и принятия решений не мог находиться на одном месте. Всегда ехал, хоть ненадолго, на пару часов, но ехал или шёл пешком. Эта привычка так во мне укоренилась, что даже на работе, во время раздумий, я ходил по кабинету. Все это знали и принимали меня с тем, что в любой момент я мог собраться и уехать. Так произошло и в этот раз.
Весеннее солнце нежно касалось моего лица, лаская теплом ярких лучей. Обычно в дороге складывается хороший, доверительный разговор с попутчиком. Обычно… Сегодня у меня было другое настроение: покоя и размышлений.
С верой всегда стоишь перед Богом. Он дал мне главное: свободу выбора, поступка, мысли. Как же Он верит в меня, позволив самому всё решать и делать свой выбор! У меня есть свой путь, и никто за меня этот путь не пройдёт.
Поселили в тот же номер, где я проживал с сыном на Новый год.
В компании моих верующих приятелей есть давняя традиция встречать Новый год в монастыре. Там нет застолья в полночь, алкоголя, шумной компании. Есть дневная мужская работа: грузить уголь, пилить дрова, вечерняя служба, исповедь и подготовка к Причастию. Отбой в десять часов вечера, в пять утра подъем, к шести на службу в храм. Причастие Христовых Тайн и Новый год – с чистого листа. Так всё просто звучит.
Этот Новый год я запомнил на всю свою жизнь, это был мой первый новый опыт. Как знак, утром первого января, чистейший, свежий снег покрыл всю округу горной местности у монастыря. Жена и сын были со мной. Впервые такое радостное событие и такое место в начале года. Вот с такими воспоминаниями и отличным настроением я поселился в гостиницу.
Скупость и простота номера меня всегда радует. Четыре двухъярусных кровати, четыре стула, вешалка, вот и всё убранство. Очень плохо мне на новых местах, особенно в гостиницах. Даже чистый красивый номер для меня чужд. Он наполнен не моими запахами и флюидами, постель после сотни людей. Для меня это всё фальшиво и беспокойно. Первая ночь там будет бессонная, это однозначно. Только здесь в монастыре меня это не отвлекает, для меня это место всегда уютно и мирно и отличный сон мне обеспечен. Одно только шло не по моему плану, я ошибся с датами и приехал на два дня раньше. Как же сейчас для меня смешно звучит фраза: «шло не по моему плану». Перед поселением всегда ждал матушку Параскеву, игуменью монастыря, для благословения. В этот день она была на лечении, и я поселился без её благословения. Получая ключи и оставив свой паспорт, попросил сестричку просить матушку благословить меня при первом возможном случае по телефону и разрешить пробыть в монастыре пять дней.
– Вот и воля Божья, пять дней, а планировал на трое суток, – размышлял я, валяясь довольный на кровати перед вечерней службой.
Неспешность и покой в монастырской жизни дает мне неземное ощущение своей внутренней целостности. Молчание и уединение по-особенному напитывает мой внутренний мир, смиряет. Болтливость не даёт смирения, обнажает примитивное самолюбование от своих речей, порой распущенность в словах, от явной нехватки словарного запаса и дурных мыслей. Здесь этого нет, это явно за собой замечаешь.
После пятидесяти не перестаю задавать себе главные жизненные вопросы. Вопросы становятся всё глубже: зачем живу, для чего? Вроде всё уже есть – живи! Живу, почти живу, опираясь на веру во Христа, его глубочайший смысл любви к нам. Как важно иметь в себе хоть частичку такой любви.
В изоляторе временного содержания проходят утренние проверки, трижды кормят привезённой едой, поданной в пластиковой посуде, выводят к следователю, остальное время ждёшь решения по тебе.
Я взял в руки молитвослов своего сына с большим шрифтом, который купил ему за несколько недель до этих событий и по случаю прихватил с собой в монастырь.
– Вот и молитвослов моего сына со мной, – с радостью и теплом подумал я.
– Как же здесь молиться, куда, сидя, стоя, – множество вопросов пролетело в голове.
Сидя на нарах, я начал делать попытку погрузится в молитву. Молитва не шла, слова путались, мысли метались в моей голове как мухи вокруг стола. Большого опыта молитвы у меня в жизни ещё не было. Молился всегда по нужде, сухо, неумело, полностью вычитывал правило только при подготовке к Причастию. Впервые я молился от растерянности, несуразности происходящего сейчас со мной, непонимания всего, что происходит. Мир и спокойствие в моём сердце давали мне надежду и веру в разрешении моих проблем.
Сосед искоса на меня поглядывал, сидя с сигаретой за столом. Его глаза выдавали желание заговорить со мной. Заметив это, закончив молитву, я отложил молитвослов и молчаливо стал смотреть в его глаза. Что-то меня в его взгляде пугало. Такие взгляды я уже знал, но распознать, вспомнить и понять, откуда и кому они принадлежат, сейчас не мог.
– По разговору и внешнему виду, вроде жулик, есть татуировки на теле, сленг, жеманность и наглость, – размышлял я.
Смущали его растерянные и бегающие глаза.
Какой вид глаз был тогда у меня? Я не мог знать, понимая, что ситуация с нами не может дать правильный, стандартный отпечаток на лицах.
– Значит, правильного ответа не будет, да и зачем мне сейчас это.
Игорь молчаливо смотрел на меня, затягивая паузу для разговора, выжидал. Я тоже чувствовал это и решил не поддаваться на его метод вызова, на разговор с моей стороны.
Дверь с грохотом открылась и меня повели на допрос, перед выходом надев наручники.
Странное чувство я испытал при этом. Что-то внутри тебя сжимается, сковывает от безысходности и нелепости происходящего. Я не мог поверить, что это происходит со мной. Впервые меня вывели к следователю, надев наручники.
Кабинет для допросов не удивил, металлическая клетка, в которую завели как зверя, после этого сняли наручники. Окно, стол, стул. Следователя в кабинете не было, поэтому я смог оглядеться и немного настроить себя на разговор.
– Что от меня хотят, что говорить, как себя вести? – мысли роем проносились в моей голове.
Следователь вошёл в кабинет спешно, по-деловому. Не глядя на меня, начал раскладывать свои бумаги на столе, перелистывать, показывая важность своих действий.
– Нарцисс, самовлюбленный нарцисс, – сразу понял я.
Идеально подогнанная по фигуре, отутюженная форма, начищенные до блеска туфли, новая рубашка. Фуражку он не рискнул уложить на стол и оставил у себя на коленях. Явная брезгливость к кабинету считывалась с его лица. Маленький рост и сильная худоба придавали ему болезненный вид. Лицо чисто выбритое, довольное, не могло скрыть надменной улыбки хозяина положения. Капитан Следственного комитета, лет тридцати.
– Андрей Геннадьевич, можно Андрей, – представился следователь, уверенным голосом.
– Виктор Валерьевич, лучше по имени отчеству, – в том же тоне и манере ответил ему.