Владимир Болтунов – Была ли полезна тебе жизнь? (страница 17)
– Мне видать с бабами не везёт, лучше себя сейчас не накручивать, – с грустью говорил он.
В «кишке» мы простояли четыре часа, спина ныла, ноги ломило, от нехватки чистого воздуха, от дыма меня начинало сильно мутить с позывами к рвоте. Я всеми силами держался, чтоб не вырвать. Этот коридор набивали и набивали, сидельцы уже стояли вплотную друг к другу.
Какие-то выкрикивали фамилии, и людей выводили понемногу. Я прислушивался и озирался от этого, боясь пропустить свою фамилию.
– Это суды, – их выводят первыми. Этапы и с ИВС выведут последними, – не дергайся.
Он был прав, мест вокруг нас становилось больше, люди выходили, дышать становилось легче. Я услышал свою фамилию и стал пробираться к выходу.
– Увидимся ещё, дай Бог! – сказал я и ушёл.
Мы думаем, что каждый достоин любви. Любим всех, детей, друзей, родных. Уверены, что и нас тоже любят, кто-то точно. Но, так ли на самом деле, есть ли любовь или это любовь к себе, себе любимому! Стоит только тем, кого мы якобы любим и для себя избрали, нарушить наш комфортный мир, тут же обнаруживаем в себе ненависть, злобу, равнодушие, хорошо, если просто пустоту. Возможно ли любимого человека проклинать и желать ему зла? Даже если зло и обида уже поселились в твоей душе. Понятно, что это для многих человеческое, придуманное чувство, непрочное, меняющееся. Если бы мы знали любовь настоящую, то она бы исходила на всех, без всяких правил. Любовь к врагам – возможна ли такая любовь? Мы все грешные, травмированы в душе, все погибаем от своего самомнения. Вот, что разрушает любовь – осуждение. «Я бы так никогда не поступил», – думает каждый. Откуда нам знать все причины поступка, мотивы, мучения при принятии решения. Кто точно может знать, попади в такие же условия как поступил бы сам. Может падение, подлость или жестокость были бы ещё глубже и пагубнее. Не судите – да не судимы будете!
Камера карантина находится на первом этаже, точнее, в цоколе здания. Три пары глаз пристально всматривались в меня в момент, когда я зашёл. Все ребята были не старше двадцати пяти лет. Моё поселение вызвало у них оживление, в камере началась суета. Место было свободно одно, на верхних нарах, с полностью разорванным ватным матрасом. Я поприветствовал молодёжь, стал осматриваться с желание скорее лечь и расправить свою больную спину, боль которой не давала мне покоя уже несколько часов.
– Сашка, – протянул мне руку самый молодой.
– Андрей, Сияр. – по очереди подали руки двое других ребят.
– Возьмите мой матрас, на том спать невозможно, я там спал три ночи. Нет, лучше ложитесь внизу, на моё место. Меня завтра уже отправят на лагерь, – сказал Андрей, собирая свои вещи и бельё с нары.
– Я заварю чай, у нас есть сахар и печенье, вчера была «передачка» от мамы. Есть колбаса, только мы грызём её по очереди, нечем порезать. Будете есть колбасу? – поинтересовался Сияр.
– Спасибо, ребята, я очень устал и замёрз, хочу отдыхать. Давайте всё позже, – усталым голосом ответил я.
– Время для отдыха здесь много. Только греемся мы кипятком. Здесь нет стекла на форточке, дует, особенно ночью, – включился в разговор Сашка.
Меня это уже не пугало, я хотел быстрее лечь на кровать. Постельное бельё мне не выдали, сказав, что нет завхоза. На подушку одел свою запасную нательную майку, которую уже давно надо было бы постирать; не раздеваясь, только сняв ботинки, лег на нары. Спать в одежде уже привык, это стало для меня нормой.
Сколько проспал, неизвестно, проснулся опять от холода. За окном темно, ребята ютились втроём на нижней наре и шёпотом разговаривали.
Сильно болела спина и плечо. Я хотел есть и горячего чаю, надеясь, что хоть это даст возможность согреть себя изнутри. Сашка, увидев, что я проснулся, тут же начал заваривать чай. Сияр достал погрызенную колбасу и положил напротив меня прямо на ужасно грязный стол.
Я вымыл лицо и руки. Осматриваясь, понимал, что место, в которое меня привезли, было просто уникальным.
Древнее строение Екатерининской эпохи, арочный свод потолка и окон. Камера метров восемь, где разминуться даже вдвоём очень сложно. Бетонный умывальник только с холодной водой. Унитаза нет, дырка в бетонном полу и кран над ним, шторки нет. Очень грязно, полы не мылись, возможно, очень давно, в углу куча мусора. На столе въевшиеся пятна от чая и еды, куча окурков на куске газеты. Всё это приводит в глубокое уныние.
– Хлеба нет, мы его уже съели. Хлеб дают утром, буханку на всех. Вас же ещё не было с нами, – виновато оправдываясь, сказал Сияр.
– Пусть ест с печеньем. Чай крепкий заваривать? Чашка есть? Может чифир? – включился Сашка.
Только сейчас я понял, что у меня нет посуды для еды. В ИВСе нам еду давали в одноразовой посуде.
– Надо, чтобы вам передали посуду с воли. Здесь дадут, но она плохая, пейте пока из моей, я уже пил чай, – сказал Андрей и начал мыть свою металлическую кружку.
Слова «воля и чифир» звучало для меня очень странно и резало слух.
– Чего, молодёжь, дома не сиделось, – обратившись ко всем, неумело отрывая шкурку, начал жевать сырокопченую колбасу.
Горячий чай парил своим теплом и ароматом, давая мне надежду о тепле и сытости. Компания была для меня дружелюбна, в душе становилось мирно. Колбаса была вкуснейшая, которую я ел с галетным печеньем.
– Слава Богу за всё! – проговорил я вслух, вспомнив, что забыл помолиться перед едой.
– Вы имени своего нам не назвали, – обратился ко мне Андрей.
– Виктор, простите, что-то я был задумчив, – с улыбкой представился я.
Все дружно заулыбались, напряжение начало у всех спадать окончательно.
– Я, за вождение без прав в лёгком хмельке, – начал свой рассказ Андрей.
– Меня прав лишили за пьянку, полгода назад. Я по выходным ходил в гараж, прогревал машину, понемногу выпивал с друзьями. Вот и в этот день выпив, решил проехать за пивом и уже без прав. Там рядом магазин, метров триста, во дворе. Был уверен, что там не будет гаишников. Поймали на выезде из гаражного кооператива. Прав нет, я выпивший. Дали полгода принудительных работ, город подметать. Я мёл дня три и перестал приходить на работу. Стыдно, меня все знают, а я дворник. У меня свой бутик на рынке, ремонт телефонов и всякой мелочи. Опять суд, дали два месяца колонии-поселения, завтра должны отправить. Неделю сижу в ожидании, – закончил свою историю Андрей.
Он был самый старший из них. Двадцать семь лет, жена и дочь трёх лет. Мне он понравился, рассудительный, немногословный, пытался пацанов призывать к порядку и чистоте в камере. Единственный, кто читал и слушал всех со вниманием.
– Я за наркотики, – сказал Сияр.
– Соль продавал с братом двоюродным, младшим. Сам её не употреблял, это очень вредно. Хотел денег, они бы дали мне независимость от родителей. Меня поймали, я им всё рассказал, сижу уже три дня. Брата отпустили, он малолетка, – очень грустно сказал он.
Все молчали, задумавшись. Я, немного поев, пил чай, наслаждаясь горячей кружкой. Тепло наполняло меня, сытость давала уверенность.
– Я тоже за наркотики. Я их не употреблял, перебрасывал на лагерь, здесь у нас на строгач. Жил у моря, мне покупали пиво старшие сидевшие мужики и просили бросать через забор траву. Говорили, что это благое и уважительное дело. Я им верил. Вот теперь в тюрьме. Мама одна осталась и девушка. У девушки парня посадили за наркотики, я с ней дружил, гуляли, купались летом. Влюбился я, обещал, что к наркотикам не притронусь, – рассказывал Сашка.
За дверью началось движение. Кормушка открылась, и начали выдавать баланду. Выдавал еду заключённый в грязном белом халате, насыпая каждому в тарелку кашу. В кружки наливал чай.
– Дайте хлеба и посуду, у нас новенький, – обратился в кормушку Андрей.
Ответа не последовало, кормушка громко закрылась.
Ребята ели кашу, виновато поглядывая на меня. Я остался без баланды, у меня не было посуды, в которую я мог бы получить свою порцию. Это меня уже не беспокоило, я был сыт и благодарен за угощения в виде колбасы и печенья. Остаток еды, отданной мне, никто не тронул, понимая, что это будет мой ужин на сегодня. Сияр посматривал на неё, явно желая добавить колбасу к пустой перловой каше.
– Колбасу берите, я сыт, после выпью чаю и поем печенье, – не задумываясь, предложил я ребятам.
Все аппетитно ели пустую кашу, передавая остаток колбасы по кругу, вгрызаясь в неё своими молодыми зубами. Лица у них были довольные, печенья был полный пакет, которого должно хватить нам на пару дней.
Вот же молодость! Вся жизнь ещё впереди. Как мало надо человеку для жизни…
Надо учить людей жизни, увещевать слабых и маловерных, учить всему. Не общество, мы сами во всём виноваты, мы сами себя погружаем во тьму. Когда душа черна, в ней будет зреть грех и невежество. Лучшая душа – душа страдающего, которая утешится, узнав Бога. Нужна борьба, но, она сопряжена с риском. Кто из нас умел смолчать, находясь в благоденствии? Кто молчал во времена полного краха? Хвалимся или ропщем! Вот поэтому, узнавший горе, не будет оглядываться назад, чувствуя тяжесть за спиной. Всё имеет свой желудок, умело поглощая страсти, несчастья, даже любовь. Надо ли его так обременять? Во всём нужна мера и мудр именно тот, кто сумел себя сам вовремя арестовать.