Владимир Болонов – «Пока руны молчат». Книга первая. «Ночь на Ивана Купалу» Часть первая (страница 1)
Владимир Болонов
«Пока руны молчат». Книга первая. «Ночь на Ивана Купалу» Часть первая
ПОКА РУНЫ МОЛЧАТ
Книга первая
НОЧЬ НА ИВАНА КУПАЛУ
16+
Эпиграф
(Откровение Иоанна Богослова)
Аннотация
Володя — обычный парень из Самары. Но однажды в парке цыганка вручила ему кленовый лист с руной. С тех пор память о пропавшем отце стирается, а из стен и снов тянет холодом тысячелетий. За каждую разгаданную тайну Володя платит самым дорогим — воспоминаниями о родном человеке. И это только начало.
«Ночь на Ивана Купалу» — первая книга саги «Пока руны молчат», где городские легенды сплетаются с русской историей, а путь подростка становится былиной о выборе, свободе и цене, которую платят за право идти своей дорогой.
От автора
«Пока руны молчат» — не учебник истории и не научная монография. Это миф, выросший из земли, на которой мы живём. Из её камней, легенд и памяти поколений.
Эта книга не ищет безупречных доказательств. Она ищет искренности. Она предлагает переступить порог эпохи и увидеть её изнутри — пусть и сквозь магический кристалл. Для историка это яркая иллюстрация, но не источник. Для читателя — живой мост к собственным корням.
Это
Пролог
Не верьте тем, кто говорит, будто чудеса остались в сказках. Будто древние битвы отгремели за краем земли в те времена, когда мир был юн и податлив. Это неправда.
Самая страшная тайна не спрятана за семью горами. Она здесь. Она дышит вам в затылок, когда вы осенним вечером сворачиваете в пустой переулок. Она скалится из трещины на обоях вашей спальни — той самой, которую вы безуспешно заклеивали трижды, а она всё равно проступает, словно шрам на теле дома. Она молчит в тёмных глазницах заброшенного кинотеатра, и это молчание красноречивее любого крика.
Эта история началась не на краю вселенной. Она началась в России. В городе Самаре. С самого обыкновенного мальчишки по имени Володя, который просто хотел знать правду о своём отце.
Корни её уходят в те времена, когда земля ещё помнила каждое сказанное на ней слово. Отзвук тех дней не умолк. Он живёт в наших снах, дышит в старых преданиях, застыл в камнях, которые терпеливо, как спящие драконы, ждут своего часа.
И вот в самое обыкновенное время, такое, которое в учебниках истории пролистают даже не заметив, всё и началось.
Но началось не так, как в сказках. Потому что в этой истории за каждое чудо придётся платить.
ЧАСТЬ 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ
Глава 1. Гербарий забытых лиц
Суббота или воскресенье — Володя никак не мог вспомнить. Завтра в школу или ещё выходной? Он сидел на скамейке в парке Гагарина, лениво ковырялся в телефоне, пролистывая ленту, и изредка поглядывал, как сестра Катя собирает листья для гербария. Шёл две тысячи тринадцатый год, Володе было двенадцать, и мир пока казался прочным, как парта. Вот только школа уже успела надоесть. Особенно эта дурацкая география с контурными картами.
В отражении погасшего экрана он на миг увидел себя: чёрные, вечно спутанные кудри, карие глаза, упрямый подбородок. Вылитый отец — так говорила бабушка.
Катя подпрыгнула на дорожке, зажав в ладони кленовый лист. Её рыжая, как медь, косичка взлетела и снова упала на плечо. Зелёные глаза сияли.
— Володь, смотри! Учительница сказала — самый красивый принести.
— Ага, самый красивый, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Листья как листья.
Катя надулась и отошла. Володя снова уткнулся в телефон. Солнце клонилось к западу, тени от деревьев вытянулись в сторону Московского шоссе. Пахло прелыми листьями и дымком костров. Откуда-то издалека, с трассы, доносился едва уловимый запах выхлопных газов.
И вдруг — другой запах.
Мокрый камень. Сырая древесина. Прелая хвоя. А под этим — едва уловимо — ладан, ваниль и что-то ещё. Музейная пыль, старая бумага. Запах времени, которое текло задолго до того, как здесь появились люди. Он перебил и выхлопные газы, и дымок костров, и прелые листья.
Володя поднял голову.
— Там тётя стоит, — тихо сказала Катя. — Странная.
На аллее, метрах в десяти, стояла женщина. Её не было секунду назад — и вдруг она оказалась там. Будто всегда там и стояла, просто он не замечал. Невысокая, чуть выше мамы. Тёмная юбка до земли, тёмный платок. Из-под платка на спину спускалась толстая чёрная коса. Когда косой луч солнца пробивался сквозь кроны и падал на неё, ткань начинала переливаться глубокими зелёными и медными оттенками, словно старая бронза или малахит.
Глаза — чёрные, бездонные. Смотрели не на Володю, а сквозь него. И ещё — в лице, в осанке, в том, как она держала голову, — было что-то до ужаса знакомое. Володя не мог понять, что именно. Просто чувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулось смутное, тревожное узнавание.
Женщина шагнула вперёд. Её тень, словно приклеенная, задержалась там, где она только что стояла, а потом неохотно скользнула вслед. Володя перевёл взгляд на опустевшее место: асфальт казался чуть темнее, будто выжженный неведомым, ледяным дыханием.
В животе что-то сжалось в тугой ледяной ком. Он посмотрел на Катю — та тоже видела. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в его рукав.
Воздух сгустился и похолодел. Пахнуло мокрым камнем, сырым деревом и чем-то ещё — неуловимым, горьковато-сладким, как ладан, смешанный с пылью веков. С запахом, который не должен был быть знаком — и всё же узнавался. Будто помнил кто-то в нём.
Женщина подошла ближе. Лицо у неё было бледное, почти восковое, как у старой куклы, которую давно не доставали с чердака. А вот глаза — чёрные, бездонные — были живыми. Они впились в Володю, и в ту же секунду в голове у него прозвучали слова — холодные и отчётливые, как капли, падающие в пустом колодце:
Ты уже выбрал.
— Ты помнишь его лицо? — спросила цыганка. Голос у неё был странный. Он не звучал снаружи, а возникал где-то внутри, под черепной коробкой. Как мысль, которую ты не можешь прогнать.
Он соврал автоматически — из упрямства, которое почему-то стыдно было признать.
— Да, — сказал Володя, чувствуя, как слова царапают горло.
Цыганка медленно покачала головой:
— Вот видишь. Ты даже себе не можешь соврать.
И лицо отца стёрлось. Не как воспоминание, которое со временем теряет чёткость, — а как будто кто-то взял ластик и стёр живые черты. Сначала пропали морщинки у глаз. Потом — улыбка. Потом — всё. Остались только глаза. Карие. Или серые? Он уже не знал. Володя вцепился в ускользающие остатки, но они утекали, как песок сквозь пальцы. Он хотел закричать, но горло перехватило, и он лишь хватал ртом воздух, чувствуя, как изнутри поднимается горячая, удушливая волна.
— Ты сказал «да» — и память отдала долг, — произнесла цыганка.
— Я знаю, что ты потерял, — перебила женщина. — И что ещё потеряешь.
Она сделала шаг к Кате. Володя резко заслонил сестру.
— Не трогайте её.
— Я не враг, — сказала цыганка. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жуткая: уголки губ дрогнули, но лицо не изменилось, будто разные слои кожи не совпадали друг с другом.
Ветер налетел внезапно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Опавшие листья взметнулись в воздух, закружились вихрем, на миг закрыв обзор. Володя зажмурился — а когда открыл глаза, женщины уже не было. Только один-единственный кленовый лист кружил в воздухе. Он не падал, не подчинялся ветру, а плыл по невидимой дуге, будто его держали на незримой нити.
Лист лёг на ладонь. Был тёплым. Слишком тёплым для осени. А на прожилке чернел чёткий узор — настоящая руна, выжженная изнутри холодным огнём. На мгновение она вспыхнула бело-золотым — и погасла, будто пряталась. Но не исчезла. Молчание руны звучало как пауза перед ударом.
Над головой раздалось хриплое карканье. На голой ветке старого дуба сидел ворон. Огромный, чёрный как смоль, с синеватым отливом на перьях. Глаза блестели, как две капли смолы.
Ворон каркнул ещё раз. И Володе показалось, что в этом карканье прозвучало слово: «Придёшь». Он не понял — послышалось или нет. Но тело поняло. Сердце пропустило удар. А птица уже тяжело взмахнула крыльями и скрылась за кронами.
— Бежим! — крикнул Володя, схватил Катю за руку, и они бросились к выходу из парка.
Дождя ещё не было, но воздух стал влажным и плотным. Когда они забегали в подъезд, первые капли уже барабанили по козырьку.
В квартире пахло ужином. Всё было на месте. Только не совпадало.
Он прошёл в свою комнату, открыл ящик стола и сунул туда кленовый лист. И в ту же секунду, тихо и неумолимо, в голове шевельнулась чужая мысль: «Руны молчат. Но не вечно».
Володя замер. Оглянулся. Комната была пуста. Только на подоконнике спал кот Нафаня. Лениво потянулся и снова свернулся калачиком, жмурясь.
За ужином он пытался вспомнить лицо отца. Раньше оно возникало само — стоило только закрыть глаза. Теперь же образ ускользал, расплывался, как отражение в воде, в которую бросили камень. Осталась только размытая маска. Живые черты стёрлись.