Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 48)

— Наши машины здесь редко ходят. Только с четвертого отделения. Это — чужие, и Журавлев тут не поможет.

— Надо что-то придумать, — наморщил узкий лоб Пашка. — Прямо заявить в милицию.

Саблин опять подумал и ответил:

— Милиция не поможет. Скажет: они же не воруют.

— Как это не воруют, — загорелся Крымов. — За день, посчитай, сколько они уносят.

Мы сели на край кювета и стали думать, куда пойти, кому сказать о таких потерях зерна? Из-под моих ног ручейком сыпался песок на дно кювета. Я перекрыл ему путь ладонью. И тут догадка осенила меня. Если все щели бортов автомашин заделать хорошо, а сверху зерно прикрыть брезентом, так оно не будет вытекать и сыпаться. Тогда и мешочникам ничего не достанется.

— Надо сказать автоинспектору, — первым высказался Саблин.

— Нет, лучше бригадиру шоферов или начальнику автоколонны, — внес предложение Крымов.

— А сами мы не можем? — спросил я. — Встанем на дороге и будет останавливать каждую машину.

— Так они и остановятся, — засомневался Лисицын.

— Держи карман шире, — поддержал его Крымов.

— А если мы с красным флажком?

— Это, пожалуй, идея, — согласился Саблин.

Мы тут же решили вернуться в лагерь, собрать чрезвычайное заседание штаба красных следопытов, чтобы решить два вопроса: о Синицыне и о пограничной заставе.

Нам повезло: только что вернулась из поездки на ток четвертого отделения концертная бригада во главе с Фаиной Ильиничной. Учительница была очень довольна концертом и пожалела, что Миша Саблин не поехал с ними и не прочитал свои стихи.

— Я в другой раз, — пообещал Саблин и сказал Фаине Ильиничне о срочном совещании штаба красных следопытов. Он хотел посоветоваться с учительницей насчет Генки и насчет пионерской пограничной заставы, но она ответила, что очень торопится и лучше отложить все серьезные дела до завтра. А если уж нам так хочется, Фаина Ильинична согласна оставить за себя Тарелкину, которая ей все передаст на утренней линейке.

До завтра нам ждать не хотелось, и мы приняли это условие.

На заседании штаба Крымов доложил о результате похода по хуторам. Они беседовали с Аликовым и Куликовым. Из рассказов обоих стариков выходило так, что не коммунары создали тут коммуну, а они. «Были тут из Царицына заводские, — сказал Аликов, — но прожили они здесь самую малость, около года, а потом одни из них разбежались, а другие были убиты бандитами, когда вывозили хлеб на станцию. Но это было до нас, — заверил ребят Аликов. — А когда я демобилизовался и создал коммуну, царицынских уже не было». Куликов рассказал пионерам о штурме Перекопа и о том, как он лично вместе со своим эскадроном первым ворвался в Крым и гнал «черного барона» Врангеля до самого Черного моря. По его словам выходило, что коммуну в наших местах начали создавать после двадцатого года, когда в хутора вернулись фронтовики и среди них большевик Куликов. О царицынских рабочих, приезжавших сюда за хлебом, он знал не больше Аликова, но пообещал ребятам порасспрашивать стариков и старух и дать весточку следопытам.

Когда Крымов предложил разжаловать Генку в рядовые, Тарелкина сказала, что тут надо сначала как следует разобраться, а потом уже решать по справедливости. Ей самой не очень нравится поведение Синицына. Она видела, как Генка утром бегал с ведром к столовой и выпрашивал там помои. А вчера ей показалось, что он подъехал на мотоцикле с Прыщом и вынул из коляски мешок, набитый травой или еще чем-то. Может, она ошиблась; было уже темно и человек с мешком направился не прямо к дому Синицына, а к глухому переулку. Но ей все-таки кажется, что это был Генка, потому что Прыщ сказал:

— Дружи с дядей Ваней, парень, — научишься жить.

И несмотря на эту дополнительную улику, Лена возражала. Теребя конец косы, она говорила, подражая Фаине Ильиничне:

— Гена — мальчик легко увлекающийся. И это мешает ему хорошо учиться и быть дисциплинированным. Вы об этом лучше меня знаете. Наверное, он увлекся чем-то новым…

— Воровством, — тихо подсказал ей Грачев.

— Может быть, — согласилась Тарелкина, — он попал под влияние этого противного типа Хамугина. Надо узнать. И если это так, надо всем отрядом перевоспитать его. Вот ты, Сеня, сходи к нему домой и как друг поговори с ним по душам.

И хотя Лена говорила со мной, как с подчиненным, и давала прямое указание, я ничуть не обиделся на нее. Почему-то я с радостью захотел выполнить это поручение. Честно говоря, ничего хорошего от разговора с Генкой я не ожидал, но все равно мне было приятно получить такое задание. Она могла бы попросить Грачева, но не сделала этого. Нет, надо непременно сочинить стихи и подарить их Лене. Только мне никак не удается.

— Сеня, почему ты меня не слушаешь? — услышал я вопрос Тарелкиной.

Я смутился: заметили или нет ребята, что я пристально смотрю на Лену и мечтаю? Нет, они тоже смотрят на Лену и слушают ее.

— Я прошу тебя сегодня же сходить к Гене.

— Хорошо, схожу, — сказал я, поднимаясь.

— Да не прямо сейчас, а попозже, — остановила меня Тарелкина. — Ты сегодня какой-то странный. Я еще днем обратила внимание, когда мы с Вовой встретили тебя. Ты не болен?

Ну, это уж слишком!

— Расскажи, что ты придумал с мальчиками? — просит Лена, усаживая меня на место.

Я делаю безразличное лицо и отвечаю:

— Да ничего особенного.

— Как это «ничего особенного», — обижается Крымов.

— Пионерскую заставу придумал, — подсказывает Лисицын, — а говорит «ничего особенного».

Лена внимательно слушает моих друзей, иногда согласно кивает головой, иногда просит повторить.

— Вот это сейчас важно, — делает неожиданное заключение Грачев. — Тем более, что никто ничего о коммунарах пока не знает. И может быть, действительно их не было, а приезжал просто продовольственный отряд собирать хлеб…

— Подожди, подожди, Вова, — просит его Лена. — Как же никто ничего не знает. Милиционер же сказал Синицыну. И потом мой дедушка тоже рассказывал о коммунарах. Скоро он приедет в гости к нам, я уточню. Другое дело, что мы пока не нашли живого участника. Но, по-моему, красные следопыты должны продолжать поиски.

— А как же застава? Без нас? — насторожился Лисицын. — Я не согласен… Я так думаю, как Грачев: отложим это дело.

Все члены штаба стали спорить: может быть, прекратить на время поиски коммунаров? Я предложил дежурить на заставе каждый день новому звену, а поиски продолжать. Грачев сказал, что если мы погонимся за двумя зайцами, то ни одного не поймаем и попросил тут же отпустить его из концертной бригады и назначить командиром пионерской заставы.

Но Лена поддержала не Вовку, а меня. Она сказала, что командиром заставы будет тот звеньевой, чье звено выйдет на дежурство. И еще она попросила организовать дежурство так, чтобы девочки не оставались в степи на ночь. Ведь хлеб будут возить не только днем, а круглые сутки. И нам придется несколько ночей простоять в дозоре. С этим предложением все согласились. Хотя в каждом звене были девчонки, но что поделаешь, времена средневековых рыцарей еще не прошли.

— А если они добровольно? — спросил Паша.

— Ну, если добровольно, тогда другое дело.

— Я уверен, таких не найдется, — решил за всех Грачев, но Лена ему возразила:

— Ты напрасно так несправедлив к нам. Я первая останусь со своим звеном на всю ночь. Значит так, Сеня, — обратилась она снова ко мне, — ты идешь к Синицыну, а я к девочкам. Попрошу их сшить красные повязки на рукава. А ты, Вова, принеси белую краску и напишешь на повязках ППЗ. Пионерская пограничная застава. Правильно, мальчики?

Еще бы, неправильно. Здорово!

Генку я застал в сарае. Он чем-то шуршал. Когда я подошел к двери, оттуда выскочил Леопард и предупреждающе пролаял, загородив вход в сарай. Тотчас появился Генка. Увидев меня, он бросил в темноту кукурузный початок, захлопнул дверь, продел в ушко замок и спросил:

— Жалеть меня пришел? Или уже рассказал всем?

Я ответил не сразу. Обидно слушать такое от друга.

Тем более, что за все годы нашей дружбы я ни разу ни кому не выдавал Генкиных тайн. Но уже если Синицын подозревает меня, то с ним действительно творится что-то неладное. Раньше я мог бы просто повернуться и уйти, а теперь не мог поступить так. Мне стало жалко моего лучшего друга. Целыми днями он возится с этой проклятой скотиной, а теперь еще стал мешочником… Интересно, что он придумал в свое оправдание?

— Знаешь, Сенька, — горестно вздохнул мой друг, — вы меня пока исключите из своего отряда.

Я ожидал от Генки чего угодно, но не такой просьбы. Странно, но Синицын не ловчит, не хитрит, а честно просит списать его на берег. Тут что-то не то.

— Ну, а в лагерь ты будешь ходить?

— Нет, пока не буду.

— Как это «пока». А отец что скажет?

Генка еще тяжелее вздохнул, грустно посмотрел на меня, размышляя о чем-то, но потом решился и, схватив меня за руку, потащил в сарай. Мы сели на верстак.

— Я тебе уже говорил про путевку, — быстро зашептал Генка. — Так вот, чтобы прокормить эту прорву, нужно знаешь сколько корма? Вагон. Отец попросил управляющего выписать по дешевке озадков или комбикормов, а тот отказал. Вот отец и велел собирать зерно на дороге.

Я передал Синицыну решение чрезвычайного заседания штаба отряда. Генка усмехнулся:

— Детская игра. Вы встанете здесь, а мы уйдем дальше.

— Идите хоть на край света, — милостиво разрешил я Генке и его компании. — Хлеба все равно не будет.