Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 45)

— Теперь ясно, что от тебя требуется?

На этот раз Леопард, кажется, понял свою задачу. Он побежал к девчонкам и как только кто-нибудь из них нагибался, чтобы поднять колосок, пес хватал его из-под носа растерявшейся ученицы и возвращался к Генке. Сначала всем было очень весело от собачьей беготни, но скоро девочкам надоело нагибаться попусту.

Девчонки не вытерпели, пожаловались сначала мальчишкам, а потом моей маме.

Она подошла к нам и строго сказала, чтобы мы сейчас же прекратили эту комедию, и если мы оказались такими несерьезными ребятами, так лучше нам уйти, чем вносить дезорганизацию. Мне стало неудобно выслушивать мамины упреки, и я отдал свою сумку Киреевой, а Генка, сказав, что он уже выполнил норму, прицепил цепочку к ошейнику Леопарда и отправился восвояси. Сумку он оставил на стерне и объявил:

— Жертвую на общий котел.

— Гена, Синицын! — окликнула его Тарелкина. — Так нечестно. Не собрал ни одного колоска, а уходишь.

Генка топтался на месте, будто раздумывая — в какую сторону ему идти, а потом сказал:

— От такой жары у меня температура поднялась. Ты что же хочешь, чтоб я опять заболел? Пойду искупаюсь, в холодке полежу, и если будет капельку полегче, вернусь.

— Ну, гусь! — возмутился Саблин. — Ему, видите ли, холодок и пруд подай, а мы тут от жары хоть пропадай.

Лисицын нахмурил свои белесые брови, отчего стал похож на маленького сварливого старика:

— Да пусть катится колбасой отсюдова.

Света прыснула в кулак, а Грачев не упустил возможности отвести душу:

— Не отсюдова, а отсюда, темнота. Я же говорил: тебе еще год надо в четвертом сидеть.

Сконфуженный Лисицын моментально порозовел, отчего его густые конопушки сделались совсем бурыми. Паша не стал пререкаться, а, нагнувшись над стерней, начал усиленно искать потерянные колоски. А Генка, чтобы как-то оправдать свой уход, сказал:

— Вы не подумайте, что я хочу сачкануть. У меня, правда, голова болит. Я простудился здорово, когда лежал под дождем в тот раз, помните?

— А почему же мы не простудились? — спросила Киреева.

Синицын пожал плечами.

Сколько бы еще продолжалась эта перепалка, не знаю, но в это время подъехал грузовик с обедом и мы, забыв про Генку, побежали к машине. Зазвенели миски, ложки, оживленно загудела очередь.

— Уморились, работнички? — спрашивала тетя Дуся, наливая борщ в первые тарелки, — это вам не песенки разучивать.

Все благодарили повариху, а она с довольным видом кивала головой и говорила:

— Кушайте на доброе здоровье, набирайтесь силенок.

За обедом никто не заметил, как исчез Синицын со своей собакой. О нем вспомнили, когда, возвратив посуду тете Дусе, направились к пруду, чтобы смыть с себя пыль и усталость. И тут разгорелся спор, правильно или нет поступил я, назначив своего друга начальником разведки. Большинство было твердо убеждено, что Генке надо было сначала потрудиться в обыкновенных следопытах, проявить свои способности, а уж тогда претендовать на главного разведчика.

— Ах, Лена, — притворно вздохнул Грачев, — ты забыла о поговорке: не имей сто рублей, а имей сто друзей.

И чего они набрасываются на Генку? Чем он хуже их? Ну, немножко не любит дисциплину, зато у него фантазии столько, сколько нет во всех наших головах. Он веселый парень и не ябеда, и не жила, и не жадина. А то, что почти всегда какое-нибудь дело держит в секрете, так это у него характер уж такой. Если бы бы он или, вернее, не его коржик в театре, не было бы встречи с милиционером, не было бы рассказа о коммунарах, не было бы нашего отряда… Ну, это я, конечно, подзагнул. Кажется, Фаина Ильинична тоже кое-что знала о коммунарах и даже в музее договаривалась. Только как она договаривалась, если мы до сих пор не ездили туда, на встречу со старыми большевиками. Учительница сказала, что они все отдыхают и встреча может состояться лишь осенью, перед октябрьскими праздниками. Вот и получается, жди, когда рак на горе свистнет. Чтобы этого не ждать, мы решили сами идти к тем пенсионерам, адреса которых нам удалось разыскать. Закончим помогать маме и в путь.

Вдоволь накупавшись и наспорившись, мы вернулись в лагерь, и тут нас ждал еще один сюрприз. Оказывается, мама рассказала в конторе, какие мы молодцы, и главному агроному пришла в голову идея послать нас на сбор молочных початков сахарной кукурузы. Есть такая кукуруза. Ее городские жители очень любят. Но пригодна она лишь в пору молочной спелости. День перестоит — уже теряет свои качества. Тогда ее нужно держать до полного созревания, чтобы убрать на семена. И надо же было этой кукурузе достичь молочной спелости именно сегодня. Могла бы и подождать хоть недельку, пока мы соберем рассказы старых ветеранов войны и труда.

На вечерней линейке Фаина Ильинична сказала:

— Завтра весь лагерь идет на сбор початков.

Генка, узнав о таком решении, долго не мог прийти в себя. Он привязал в сарае Леопарда, выскочил во двор, возмущенно обвинил всех руководителей совхоза, а заодно и учительницу с директором школы в нечестности.

— Нет, — подливал я масла в огонь, — какой ход конем сделал Журавлев.

— Да, да! — только и мог сказать Синицын. — Журавль, а ходит конем.

— Ведь обещал нас не трогать, — вспомнил я в который раз заверения Дмитрия Петровича.

— Обещал, — подтвердил мой друг. — Вот и надо идти к нему и все выложить, тут вопрос надо ставить ребром.

Но, поразмыслив, я решил не ходить к Журавлеву и вообще взрослым ничего не говорить, а молча отправить завтра на задание только разведку. У Генки загорелись глаза. Он быстро влетел в сарай, достал карту и, показывая ее мне, заговорил:

— Ты думаешь, я сидел сложа руки, пока вы там колоски собирали. Посмотри. Видишь, это идет первый отряд разведчиков. Он непременно пройдет севернее Старого хутора. А эта линия — второй отряд. И он не минует Старого хутора. И третий пройдет здесь же. Надо, чтобы они встретились в этом месте в условленное время. Для чего? То-то. Это тебе не какой-нибудь королевский гамбит, который уже всему миру известный.

— Кроме тебя, — уточнил я.

— Брось острить, — нетерпеливо поморщился Синицын. — У тебя только получаются острые комбинации, а не хохмы. Так вот, представляешь, собираемся мы здесь часов в семь или восемь вечера. Тишина кругом жуткая. И тут все мои разведчики начинают докладывать. Получится как будто мы им, тем коммунарам, докладываем об их товарищах, которые остались тут жить и делать то, что они начали.

Я слушал Генку и удивлялся. Откуда у него такое красноречие, такая таинственность в голосе? Грачев, пожалуй, не смог бы так. А он-то у нас слывет оратором и дипломатом. Какую-то книжку читает, по которой еще древние философы учились головы морочить людям. Но я никогда не видел у Вовки такого умного лица, как сейчас у Генки. И они хотели, чтобы я сменил настоящего разведчика Генку на пустозвона Лисицына или даже на Сережу Крымова, только потому, что Генка не явился три дня в лагерь. Но ведь человек болел. Это же надо принять во внимание. Полежал под дождем полчаса на сырой земле. Нет, не сознательный народ подобрался у нас в отряде. Я бы сам с радостью пошел в разведку. Но Генка сказал, что для командира это не солидно. Я должен сидеть в штабе и ждать донесения.

— А ты с каким отрядом идешь? — спросил я Генку, когда он, получив мое согласие, свернул карту.

— Я ни с каким.

— То есть, как ни с каким?

— Очень просто. Я назначу им время и буду ждать в условленном месте. Приму от них донесения и вечером передам тебе.

Снова Генка вел себя загадочно. Если он целый день не будет с разведчиками, то где же он будет? На мой вопрос Синицын сначала вообще не хотел отвечать, но когда за стеной сарая отчаянно начал хрюкать поросенок, Генка махнул рукой и сказал:

— Слышишь? Посадили паразита на мою шею. А все из-за Леопарда. Отец говорит: или Леопард и Борька, или никого. Посуди сам, мог я отказаться от Лепика? Ты же видал, какая эта умная собака. Через месяц, а может раньше она у меня с полуслова будет все понимать и выполнять.

— Так, значит, тебе поросенка надо откармливать?

— И кур, и уток в придачу.

— И зачем вам столько?

Генка уставился на меня черными недобрыми глазами.

— Тебе этого не понять, Сенька, — после долгого молчания наконец проговорил мой друг.

«Вот здорово, — подумал я, — с каких это пор я перестал понимать Генку? Тут что-то не то. Опять хитрит Синицын. Все у него на загадочках, на недомолвочках. Нет, надо его вывести на чистую воду». Высказав ему это все одним дыхом, как долгоиграющая пластинка, я увидел, что Генка подобрел и глаза у него стали не такими злыми.

— Нет у меня никакой такой особой тайны. — Генка открыл дверь свинарника и бросил туда несколько початков кукурузы, потом присел на бревно и спросил:

— Ты знаешь, что у меня мама болеет?

— Знаю.

— Ну вот, у нее недавно опять сердечный приступ был. Доктор посоветовал отцу отправить ее в санаторий. А путевку ей никто не дает. Вот меня отец и уговорил вырастить эту живность, а потом продать ее. На вырученные деньги купим маме путевку, пусть поедет подлечит сердце. Теперь понимаешь, почему я не могу на целый день уходить из дома? И еще я прошу тебя: пока никому ничего не говори. А то начнут жалеть. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, но в душе был не согласен с Синицыным. Почему это он самовольно решает: ходить ему или не ходить в лагерь, какое, он имеет право других посылать в разведку, а сам оставаться дома? Ну то, что болеет мать, это понятно, это оправдывает как-то Генку. Но все равно, он должен был поговорить, с друзьями. Может быть, мы помогли ему… Ну, хотя бы советом…