Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 39)
В это время Лисицын, едва касаясь, палочками барабана выбил музыкальную дробь, а вся колонна подхватила две последние строчки куплета.
Так с песней о веселом барабанщике мы и подошли к конторе. Там уже стоял грузовик, и мама с шофером укладывала в кузове веревки и переносные опрыскиватели.
— Всех за один рейс не увезу, — предупредил шофер Федор Федорович Синицын, отец моего друга. Он осмотрел всю колонну и спросил у меня:
— А где мой?
Мне было неловко при всех раскрывать Генкину очередную тайну, и я ничего не смог придумать лучшего, как неопределенно махнуть рукой:
— Он там. У него дело.
Хорошо, что в это время Фаина Ильинична с моей мамой обсуждала какие-то вопросы и не слышала нашего разговора.
— Какое же это у него такое важное дело? — наклонился ко мне Федор Федорович.
— Я вам потом объясню, — решил я отложить этот разговор, увидев, что к нам направляется учительница. Отец Синицына кивком согласился со мной и скомандовал:
— Ну, Фаина Ильинична, сажайте девочек и кладите провизию. А вы, орлы, — обратился он к мальчишкам, — не ждите меня, а идите пешком. Я вас на дороге подберу.
Но Фаина Ильинична не согласилась с шофером. Она сказала, что пусть сначала едут мальчики и агроном товарищ Морозова, то есть моя мама.
— Вроде не по-джентльменски получается, — уперся Федор Федорович.
— Ничего, мы не леди, не обидимся, — обескуражила его своей улыбкой учительница. И тут же пояснила свою мысль: — Пусть ребята там все приготовят. С нами останется только Вова Грачев.
Удивленный Вовка покорно развел руками.
— Запевать будешь. Голос у тебя замечательный.
— Ну, дык, Лобертино Ролетти, — попытался съехидничать Лисицын.
— Сам ты Лобертино, — прижала пальцем его курносую пипку учительница. — Робертино Лоретта. — Ясно? Ну, полезай в кузов.
Смущенный Паша не заставил себя ждать. Он одним махом с колеса перепрыгнул через борт и протянул руки, подхватывая поленья…
Мама тоже села в кузов, отказавшись ехать в кабине. Она объяснила, что у нее там стоят препараты и как бы ребята чего-нибудь с ними не сделали. Тогда Синицын пригласил меня. Я не стал отнекиваться, потому что понял, зачем понадоблюсь ему в кабине: он хочет узнать от меня, где его сын.
Как только, провожаемые криками девчонок, мы выехали на грейдер, Федор Федорович спросил:
— Так где Генка? Мать говорит, вчера не был в лагере, сегодня его нет. Что он там выдумал? Давай, как на духу.
Я рассказал отцу Синицына о злополучном коржике, о горластой вредной тетке, милиционере и об обещании Фаины Ильиничны посвятить Генке очередную линейку. Но тут же успокоил его, что Генка не явился не потому, что ему было страшно идти на линейку, а просто Синицын уточнял что-то насчет коммунаров.
— Так я ж ему об этом рассказывал, — перебил меня Федор Федорович.
— Правильно, — согласился я. — Он и говорит, что вы рассказывали, еще и милиционер ему говорил. Вот он и ходил уточнять что-то.
— И сегодня опять уточняет? — усмехнулся Генкин отец, и я понял, что он ничего не знает о Леопарде и о мечте сына подготовить из этого пса настоящую ищейку, такую, как Мухтар. Как мне тут нужно поступить, я не знал и ничего не мог придумать. Но если я долго буду молчать, Федор Федорович догадается, что я что-то придумываю.
— Кто уточняет? — наивно переспросил я.
— Генка, говорю, и сегодня уточняет?
— А-а, — протянул я, стараясь выиграть время, с надеждой глядя вперед: скоро, что ли, появится поле? Но до того места, куда нас везли, было еще не близко, и мне пришлось отвечать. — А что вы думаете, дядя Федя, узнать все как следует — это знаете как трудно…
Я объяснил, что у нас в лагере составлен план. По нему мы скоро поедем в краеведческий музей, встретимся там с ветеранами гражданской войны. Послушаем их рассказы, а потом сами начнем искать.
— Вы — народ ученый. Вам, конечно, видней, — сказал Синицын. — И учительница у вас вон какая грамотная да красивая. Но я бы не с того начинал. Для начала разослал бы я вас по всем хуторам, чтоб встретились вы с ветеранами. Не в музее, в мягких креслах, а прямо в степи, возле старых окопов. Чтоб от каждого слова порохом пахло. Записали бы все эти рассказы, собрались вместе, прочитали свои дневники. И сразу картина перед глазами. А потом уж, чтоб уточнить, можно и в музей съездить.
Федор Федорович выбросил папиросу в окно, поправил кепку, надвигая козырек на самые брови, и сказал:
— Солнышко пробивается. Это к лучшему, а то я уж к дождю приготовился. Дождь нам теперь ни с какой стороны ни в кон.
Он посмотрел на небо и добавил:
— А может, он и завернет к нам. Вон, смотри льет, у соседей.
— Как вы думаете, дядя Федя, дождь не смоет этих жуков?
— Нет, Сеня, — твердо сказал Синицын. — Этих паразитов только правильная агротехника уничтожит.
Я не знал, какая в совхозе агротехника: правильная или неправильная, но мне стало ясно, что взрослые делают не так, как надо. Только потому и появился жук-кузька.
— Земля нас кормит, а мы эту кормилицу мучаем.
— А зачем же вы ее мучаете?
— Ты об этом лучше свою мамашу спроси, — уклонился Синицын от ответа. — Она у тебя ученый агроном, ей и карты в руки.
— Ну а все-таки?
— Все-таки? — вздохнул он. — Вот ты, например, любишь поесть, попить. Так и земля. А мы чем ее поим-кормим? Пока ничем. Надеемся на небо. — Федор Федорович потянул на себя тормоз и сказал:
— Кончай политинформацию. Вылазь, приехали, — он встал на подножку и скомандовал:
— Шевелись, орлы! Мне еще подкрепление надо подбросить.
Все продовольствие и дрова мы сложили в одну кучу, пиджаки — в другую. Миша принялся помогать маме заправлять опрыскиватели, а мы разматывать веревки. Когда мы с Лисицыным, взяв веревку, побежали к полю, мама остановила нас и сказала, что надо заходить с подветренной стороны.
— А этот край совсем не трогайте, — предупредила она нас. — Здесь я попробую применить новое средство.
Я посмотрел на опытное поле. Оно было в сотни раз больше нашего пруда. «Эх, Генка, Генка, — подумал я. — Ничего бы мы с тобой вдвоем тут, конечно, не сделали».
Мама сказала, куда кому встать, и мы, натягивая веревку, вошли в густые упругие волны золотистой пшеницы. С первых шагов мы увидели на колосьях и стеблях темно-серые пятна. Они мирно покачивались на хлебе. И казались безобидными, но когда мы сняли руками несколько жуков и разглядели их на своих ладонях, мурашки забегали по нашей коже. Жуки противно шевелили лапами, жадно открывали рот, стараясь вцепиться в кожу ладони. Мы брезгливо сбросили их и вдавили ногами в землю.
Веревка, шурша, ползла по колосьям, сбивая жуков. Они, как желуди при сильном ветре, сыпались на землю.
Мы успели пройти одну делянку, когда грузовик привез девчонок. К моему удивлению вместе с ними приехал и Генка.
— Сенька, иди сюда! — позвал он меня, придерживая вчерашнего Леопарда. По сумрачному лицу друга я не мог точно определить, что произошло: то ли его опыты с будущей ищейкой закончились неудачей, то ли ему уже досталось от отца? Но когда мы отошли в сторону, Генка сердито посоветовал:
— Взгляни, кого мы купили у этого типа.
Только тут я начал пристально рассматривать собаку. Один глаз у нее был закрыт, верхняя губа рассечена так, что из-за нее была видна чернота вместо зуба. В довершение ко всему на шее и спине Леопарда шерсть кое-где была выдрана клочьями.
— Урод? — спросил я, опуская на землю трусливо съежившегося пса.
— Изуродовали. Хотели, чтоб злее был. — Генка опустился на корточки и ласково погладил собаку.
— Ничего, мы еще себя покажем, — заговорил он, обращаясь к собаке. — Правда, Леопардик?
Услышав свое имя, произнесенное совсем необычно, собака потянулась мордой к Генкиному лицу и издала подобие радостного визга.
— Видал, какой умный? — еще больше оживился Генка. — Все понимает, вот только говорить не умеет. А так, ну, ты знаешь, что ни скажу, все с полуслова понимает.
Все уже сошли с машины. Одни слушали объяснение моей мамы, другие вместе с Фаиной Ильиничной и Мишей Саблиным налаживали походную кухню. Федор Федорович, захлопнув капот, подошел к нам и насмешливо спросил, протягивая ногу в сторону собаки:
— Этот, что ли, будет помогать вам?
Леопард, зло сверкнув единственным глазом, ощерил изуродованную пасть и коротко рыкнул.
— Ишь ты, с характером, — удивился Федор Федорович, убирая ногу. — Где же ты такого красавца подобрал?
— У Прыща. Не подобрал. Мы купили.
— И за сколько же, если не секрет?