Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 21)

— Нашей, пионерской, — осмелел Генка. — У нас целая флотилия. Он командир крейсера, я — боцман, а вон наши моряки. У нас и адмирал есть.

— Это забавно, — уже весело сказала артистка. — И с кем же вы воюете?

— Ни с кем. Мы идем в бухту Победы — Братск.

— Это, наверное, очень интересно. А меня возьмете в свой экипаж? — Она посмотрела на Генку, потом на меня: — Ну хоть матросом. Я буду стихи вам читать.

Это было здорово. Зачислить в экипаж «Авроры» настоящую, да еще знаменитую артистку!

— Ну конечно! — поспешно, решил я. — Приходите к нам в кают-компанию, мы вас торжественно примем.

— А почему у вас все торжественно? — снова сложила она губы бантиком. — Это ж скучно. А просто так, не торжественно, можно?

— Конечно. Но я хотел, чтоб лучше.

— Нет, мальчики, — убежденно сказала Дробитова, — так хуже, скучнее. А в вашу кают-компанию я непременно приду. — Она помахала нам букетом:

— До вечера, капитаны!

Пока мы разговаривали с Дробитовой, к нам вплотную подошла почти вся флотилия. Ребята, конечно, слышали наш разговор, потому что, как только артистка скрылась в клубе, сразу все загалдели. Авроровцы были в восторге от исхода встречи, а остальные возмущались и требовали зачислить Дробитову почетным контр-адмиралом флотилии.

— Ну-ка, старики, кончайте митинг! — приказал нам Полосатик. — Пора разгружать трюмы.

Мы побежали к грузовикам. Рабочие разрешили нам носить громоздкие ящики. На них с одной стороны были написаны слова: реквизит, костюмы, грим, бутафория, декорация, а с другой — «Мосфильм». «Белоручка».

Когда мы отнесли в зрительный, зал очередной ящик и присели отдохнуть, к нам подошли двое из приезжих. Один был очень высокий, плечистый, с мускулистыми руками атлета. Это был режиссер Копейкин. Он весело посмотрел на меня, как будто с чердака, и сказал, обращаясь к своему спутнику — совсем молодому бледнолицему человеку с вьющимся казачьим чубом:

— Согласись, Минуткин: это ж вылитый Семен.

Я удивился его проницательности. Только мне было непонятно, почему я не просто Семен, а вылитый.

— Ты в драмкружке участвуешь? — спросил Копейкин.

— Он больше в шахматном кружке, — ответил за меня Генка. — Я в драмкружке играл Робин Гуда, знаете такого знаменитого разбойника.

— А я шерифа играл в этой пьесе, ты забыл, — напомнил я Синицыну.

— Ладно, — оборвал нашу перепалку режиссер. — Я вас попробую на эпизоде. Приходите завтра.

Мы будем сниматься в кино! Усталости как не бывало. Миг — и мы снова у грузовика. Здесь вспотевший, раскрасневшийся Хомяков, как от пчел на пасеке, отбивался от наседавших мальчишек. Они тормошили его, требовали, просили, умоляли дать им работу. Генка с ходу начал помогать Константину Ивановичу. Тем, кто поменьше, он охотно, отпускал подзатыльники, ребятам постарше приказывал:

— А ну, салажата, не путайтесь под ногами. Отвалить на тридцать румбов вправо. Отдай концы!

Но если Хомякову ребята прощали непочтительное обращение, то Синицыну многие отвечали тем же. А Сережа Крымов даже пригрозил:

— Хоть ты и боцман, но мы тебя вздуем.

Генка надвинул козырек мичманки на глаза и вплотную подошел к Крымову.

— Желаешь на абордаж?

— Я тебя без абордажа вздую.

— Брось ты, Генка, задираться, — предупредил я, так как знал, что Сережа сильнее Синицына. Однажды в любительской схватке Генка уже лежал под ним. Боцман помнил этот случай не хуже меня. Ему, наверное, не хотелось, чтобы история повторилась, но, спасая свой престиж, он все-таки бросил:

— Скажи спасибо капитану, а то бы я переделал тебя так, что и родная мама не узнала бы.

— Ну, петухи, — прикрикнул на них Хомяков. — Нашли ринг. Лучше помогите аппаратуру быстрее разгрузить.

В это время с другого грузовика начали снимать блестящие черные прожекторы, тяжеленные треноги, скрученные кольцами кабели, гладкие и с рубчиками стекла-линзы… Тут уж всем нашлось дело. Осторожно переносили ящики с лампочками, толстые линзы.

Только к обеду были разгружены машины, и мы вместе с гостями поехали на пруд купаться.

После школы я еще раз спросил Хомякова, откуда меня знает режиссер Копейкин и что такое проба в эпизоде. Но Константин Иванович ободряюще похлопал меня по спине и пообещал:

— Завтра, старик.

Мы за бортом

День в киногруппе начинался так же рано, как в совхозной столовой. Когда мы с Генкой прибежали в клуб, там уже никого не было.

— Уехали в поле, — объяснила нам тетя Марфа.

Возле березовой рощи плотники устроили необыкновенный дом из двух стен и с половиной крыши, рядом они сооружали деревянную вышку, вроде той, что ставят бурильщики. Недалеко от дома рабочие укладывали шпалы и прибивали к ним рельсы узкоколейной дороги.

Хотя вся киногруппа была занята важными делами, Хомяков сразу заметил нас и попросил:

— Старики, поезжайте в бригаду, привезите оттуда соломы. И напомните бригадиру, чтобы он пригнал сюда трактор и этот агрегат, который сеет кукурузу.

— Сеялку?

— Не просто сеялку, а туковую.

Когда мы вернулись из бригады, возле домика уже были разбиты две большие палатки. В одну сложили все ящики и осветительную аппаратуру, а в другой были поставлены длинный стол и стулья. Этой палаткой завладели артисты и гример Василий Михайлович, бодрый старичок с румяными щеками и круглыми очками, которые каким-то чудом удерживались на кончике широкого носа. До встречи с Василием Михайловичем я наивно думал, что если в кино герой лысый, то в жизни он непременно бреет голову, как наш Журавлев; если герой с бородой, то, значит, она настоящая. А оказалось, что это совершенно неверно. В каждой киногруппе есть такой человек, как Василий Михайлович — гример. У него в волшебном ящике с надписью «парики» есть все, что угодно: красивые прически, лысины, усы, бороды, косы. Еще у него всегда имеется несколько коробок с разноцветными квадратиками и прямоугольниками. Сначала я думал, что это густые масляные краски. Но Василий Михайлович объяснил, что это и есть грим, с помощью которого он делает лицо старого человека молодым и наоборот, толстого — худым и наоборот, здорового — больным и наоборот. В этом ему помогают и парики.

Вечером из-за этих чудес гримера мы с Генкой попали в неудобное положение. Но это случилось вечером, а утром, пока не пришел трактор, Копейкин позвал нас с Генкой в тень рощи и начал объяснять, как мы должны вести себя перед кинокамерой и что говорить. Собственно, говорить должен один я и не то, чтобы говорить, а только спросить:

— А документы у вас есть?

Помните, я вам сначала рассказывал, что мы встретили в степи неизвестного гражданина и приняли его за шпиона, потому что все совхозные мальчишки в нашей кинокартине тоже искали шпиона, который украл у академика волшебный препарат роста.

Так вот, в этом эпизоде и решил снимать нас Франк Маркович Копейкин. Эпизод — это такой коротенький кусочек в фильме, который мелькает, как лыжник, летящий с трамплина.

В эпизоде сначала все было похоже на нашу игру «Разведка доносит». Мы лежим в траве и наблюдаем за человеком, который идет к бригаде не по большой дороге, а через балку по едва заметной тропинке. Нас это настораживает. Человек подходит к нам и интересуется, как ему пройти во вторую бригаду. И тогда я спрашиваю про документы.

Несколько раз мы репетировали эту сцену в роще. То Копейкину казалось, что я прямо-таки, как милиционер, требую документы, а то, наоборот, как перепуганный трусишка. То вдруг оказывалось, что я смотрю на мнимого шпиона, как на настоящего шпиона, а это еще неизвестно. Наконец, режиссер сказал, что у меня что-то получается и можно сделать первую пробу.

Когда мы уже стояли перед кинокамерой, которая была похожа на двугорбого верблюда, улегшегося на треногу, Копейкин вдруг заметил наши полосатые треугольники и нашивки на рукавах рубашек.

— Что это за флотилия? — спросил он.

— Наша, пионерская, — объяснили мы ему в два голоса, дуэтом, как говорит наш учитель пения.

— Что же, у вас все моряки?

— Все.

— Господи, какое однообразие. Разве у вас нет космонавтов, альпинистов?

— Нет. У нас пионерская флотилия, — объяснил я Копейкину. — Мы идем в Братск.

— Зачем?

— Ну, это такая игра. Кто из экипажей больше сделает хороших дел и получит пятерок, тот первым и придет в Братск, в бухту Победы.

— И много вы сделали?

— Да нет, не очень. Но наша «Аврора» впереди.

— Я на ней боцманом служу, а Сенька капитаном. У нас и адмирал есть.

— Это очень занятно, — вмешался в разговор писатель Минуткин. — Нельзя ли вставить в сценарий?..

— Нельзя, — категорически запротестовал режиссер. — Мы и так из-за ваших вставок не укладываемся в смету. Ну, попробуем, — скомандовал Копейкин, хлопая в ладоши. — Ложитесь здесь. Смотрите туда. Вот появился человек.

И хотя там никто не появился, мы делали вид, что внимательно изучаем незнакомца.

— Еще напряженнее, — требовал режиссер. — Вы сейчас пограничники и увидели нарушителя. Вот какое у вас должно быть выражение лица. — Копейкин вытянул свою длинную шею и впился в одну точку. — Повторите.