Владимир Благих – Апокриф о свободе (страница 1)

Владимир Благих

Апокриф о свободе

Запоздалое раскаяние уходящей зимы накрыло Москву мокрым снегом в ночь на Великую субботу. Апрельский снег — особенный: он падает не для того, чтобы лечь, а чтобы исчезнуть, коснувшись земли, словно просит прощения у города за долгие месяцы холода. К утру небо расчистилось, и мокрые мостовые заблестели как зеркала, и в них дрожали огни фонарей и золотые купола. Москва, уставшая от новостей, на несколько часов забыла обо всём, кроме одного — того, что случится этой ночью.

Мастер и Маргарита вышли из подвальчика в арбатском переулке, когда солнце уже клонилось к закату и тени от старых лип ложились на мокрый асфальт длинными, ломкими полосами. Подвальчик этот, неизвестно какими силами удерживаемый среди волн времени, всё так же пах старыми книгами, сургучом и ещё чем-то неуловимым — может быть, вечностью. Маргарита, закутанная в чёрный плащ с алым подбоем, поправляла на ходу перчатку. Застенчивая перчатка из алой лакированной кожи — та самая, что они купили в ЦУМе неделю назад, когда Маргарита вдруг остановилась у витрины и сказала: «Хочу. Как воспоминание о той, первой». Мастер тогда промолчал, только взял её под руку — он давно привык к этим внезапным порывам, которые посещали её с той же неизбежностью, с какой по вечерам в подвальчике закипал старый чайник. Они прошли мимо вереницы бутиков, растянувшейся от Столешникова до Рождественки, и Маргарита скользнула взглядом по освещённым витринам, где в этот поздний час уже гасили свет. За стёклами с антибликовым покрытием ещё угадывались силуэты манекенов в вечерних платьях, поблёскивали золотые пряжки сумок, мерцали россыпи стразов, — вся эта замершая роскошь казалась декорацией к спектаклю, который вот-вот начнётся. Мастер шёл чуть позади, поправляя воротник чёрного кашемирового пальто, того самого, что он приобрёл на Кузнецком мосту в бутике, где пахло дорогой кожей и молчанием. Он выглядел ровно так же, как в тот далёкий предвоенный год, когда Воланд покинул Москву, — с той лишь разницей, что в волосах Маргариты серебрилась седина, а у Мастера возле глаз залегли глубокие морщины. Время для них текло иначе: они не умерли и не воскресли в обычном смысле, но остались тенями великого романа — человека, который умер и воскрес в своём романе, и женщины, которая полюбила его навсегда. Им позволено было являться в город, когда вздумается, но Пасха тянула их с особенной силой.

Волхонка стояла пустая, словно город замер в ожидании чуда. Вокруг храма ни проехать, ни пройти — перекрытия, кортежи, мерцание синих маячков где-то вдалеке. Но люди всё равно шли: с куличами, завёрнутыми в расшитые полотенца, с корзинками крашеных яиц, с трепетными огоньками свечей, прикрытых ладонями от сырого ветра. В воздухе смешивались запахи ванили, ладана и талой воды.

Они свернули на Басманную. Новая Басманная улица в этот час была пустынна и торжественна, словно замерла в ожидании. И там, в глубине палисадника, за чугунной оградой, стоял он — особняк Стахеева. Двухэтажный дворец в неогреческом стиле, возведённый в самом конце позапрошлого века архитектором Бугровским для золотопромышленника, племянника самого Шишкина, и обошедшийся хозяину в баснословный по тем временам миллион рублей. Фасад его, украшенный пилястрами и лепниной, был строг и величественен, но в этой строгости таилось обещание чего-то иного, скрытого от глаз случайного прохожего. В нишах второго этажа застыли бронзовые светильники в виде факелов, изготовленные в Париже. А перед домом, в центре палисадника, возвышался знаменитый фонтан «Богиня ночи» — чугунная женская фигура с электрическим фонарём в поднятой руке, тоже привезённая из Франции. Говорили, что в этом особняке, где смешались готика, мавританский стиль, барокко и неогреческий классицизм, где залы перетекали один в другой, словно миры, не имеющие между собой ничего общего, снимали передачи про экстрасенсов и колдунов. И действительно, даже сейчас, в пасхальный вечер, от дома веяло той особенной, тревожной мистикой, какая бывает только в местах, где время истончается до предела.

На мраморных ступенях, ведущих к дверям, обитым тёмным деревом, сидел Воланд. Он был одет в дорогой темно-серый костюм, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, что выдаёт обитателя иных, не подвластных времени сфер. На лацкане его пиджака поблёскивала заколка с крупным чёрным опалом — камнем обманчивых надежд и пустых мечтаний. В глубине опала, если приглядеться, переливались всеми цветами радуги крошечные искры, но свет их был холоден и не грел. Рядом, развалясь на нижней ступени, сидел кот Бегемот в крошечном цилиндре и с моноклем в глазу. Азазелло, прислонившись к одной из колонн портика, чистил апельсин ножом с костяной рукояткой, и движения его были точны и неторопливы.

— А, мои вечные москвичи, — проговорил Воланд, и голос его, низкий и обволакивающий, странным образом перекрывал тишину пустой улицы. — Явились. И правильно. Сегодня ночь, когда время истончается до предела. Вы слышите? — Он поднял палец. — Там, за горизонтом, снова неспокойно. А здесь — тишина. Тишина перед главным.

Мастер сел на ступеньку рядом с Бегемотом. Маргарита осталась стоять, положив руку ему на плечо. От мрамора тянуло холодом, и она поёжилась — точь-в-точь как в тот первый вечер, когда они встретились на Патриарших, только тогда на ней было весеннее пальто, а теперь плащ с алым подбоем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.