Владимир Березин – Публицистика (страница 2)
Кстати, герой «Судьбы барабанщика» — человек без возраста. Он взрослый в детском теле.
К тому же он, как герой античного романа, не меняется, а только искупает ошибки. Как награду за желание умереть, мир возвращает мальчику отца — с увечным пальцем и шрамом на виске, но живым его выплёвывает Беломоро-Балтийский канал. Прямо в тексте об этом не говорится, но адрес села Сороки, что стало в тридцать восьмом городом Беломорск с каким-нибудь другим адресом спутать сложно.
В одной рьяно-глупой биографии Гайдара написано, что «В повести «Судьба барабанщика» (1937) Гайдар выступил в защиту детей, которым грозили лагеря и расстрелы по постановлению от 17.04.1935 “об уголовной ответственности детей с 12-летнего возраста”». При этом в другой биографии говорится, что повесть «Судьба барабанщика» направлена на пропаганду лозунга «Сын за отца не отвечает».
Но мы то с вами, дорогой читатель, собаку съели на родовых проклятиях, да? Мы-то знаем, великий Закон Коготка, потому как всей птичке пропасть, если дал прикурить иностранцу, а коли родственник твой заграницей — и вовсе не успеешь чирикнуть.
С самой «Судьбой барабанщика» связана особая история — она была написана в 1937 году, или, по крайней мере, не позже начала 1938-го. Её печатали в «Пионерской правде», но вдруг публикацию прекратили — и стало понятно, что в ночи подъедет за автором «эмка», и некоторые герои повести сгустятся в парадном. Но несколько разных механизмов работали одновременно, и вместо пули Гайдар получил орден.
Книгу напечатали, и мы узнали её мифологическую суть — такую же, как древние сюжеты. Это легенды не взятых крепостей, это стоны детей, что вплетаются в повествование шелестящий шёпот, шипящий строй согласных. Вот он, в эпиграфе.
Когда говорят об Аркадии Гайдаре, то в разговор, как волосы в суп, лезут его сын и внук, а с ними целый колтун литературных родственных связей — Бажов и Стругацкие. Это всё не нужно, и не имеет отношения к разбитым чашкам довоенной поры.
Другое дело, что жизнь Гайдара стала действительно сюжетом, в котором пресловутое командование полком в семнадцать лет только эпизод. При этом это был действительно тяжёлый и страшный путь, с потерянной армией и вынужденной литературой.
Он был болен, тяжело болен психически. За самочинные расстрелы его выгнали из партии, а потом и комиссовали по болезни. И это была не уловка, желание спрятаться за белый билет взамен партийного — а реальная болезнь, травматический невроз, как писали в его документах.
Его много, долго и не очень успешно лечили. Горячечный бред дневников потом долго и усердно цитировали, когда пришло время зачистки пьедесталов. Никому из тех, кто резво мешал в статьях слова «благодаря» и «вопреки», не приходило в голову, как сочетаются голубые чашки и порубанные хакасы, жизнь совсем хорошая, и клаксонный крик чёрных воронов. И что они вообще как-то сочетаются.
А суть всех жизней писателя — от первой до пятой, как раз в том, что сочетается всё — и сюжет личной жизни, и судьба, и ткань текста.
Труды и дни гайдаровских персонажей — это счастливая жизнь в аду, но это настоящее счастье. Герои его произносят свои речи, будто персонажи античной драмы, простые слова имеют особенный смысл, переворачивая страницы, ты умножаешь эти смыслы, будто движешься вокруг японского сада с камнями. Только камни ожили, вид их страшен, но надо смотреться в них, как в зеркало.
О происхождении его имени, которое принял на себя весь его род, есть довольно много гипотез — во-первых, конечно гейдар-гайдар, шагающий впереди. Во-вторых, Голиков Аркадий из Арзамаса (вариант Гориков Аркадий д'Арзамас). В-третьих, украинская фамилия Гайдар, взятая в честь родственников с Украины. В четвёртых — слово «пастух», в-пятых — слово «где». Ряд непродуктивен, а спор бессмысленен. Пусть каждый вчитает нужное.
Если придерживаться классической версии — первой, то она от Хакасии ведёт нас к имени сына. Недаром герой стал Тимуром, вслед сыну. Мальчик, что рисовал красные звёзды на заборах, имел сначала кличку Дункан. Но Дункан — имя странное для советского уха, оно отдаёт не то Жюль-Верном, не то эксцентричными танцами.
Тимур же имя особое, оно наполнено властью Востока, напоминает о жестоком хромом вожде, что правил Самаркандом, жёг Южную Русь, воевал Индию, Персию и Ближний Восток.
Может, и правда, Гайдар интуитивно хотел княжить ветром, подобно Унгерну — но на советский лад. Но это долгий разговор.
Смерть героя всегда имеет каноническое описание — для Гайдара этих описаний нашлось два, не считая каких-то новооткрытых апокрифов о долгой зиме и скитаниях по крестьянским избам. Один из вариантов — неправдоподобно красив и повествует о какой-то стычке с немцами под Каневом, в которой Гайдар падает, сражённый пулей, успев крикнуть «В атаку!». Вторая версия скромнее — согласно ей писатель остался прикрывать отход товарищей и погиб. Совершенно непонятно, как это было на самом деле — и, по счастью, не важно, как это было на самом деле. Гайдара могло убить шальной пулей, он мог погибнуть незаметно для других, а мог долго отстреливаться, прикрывая отступающих партизан.
И в эту смерть я верю, мне хочется в неё верить, потому что это настоящая писательская смерть. Не от апоплексического удара за жирным переделкинским, но совсем не письменным столом, не от воспетых самим же суровых людей с краповыми петлицами в каком-нибудь застенке. Тут всё правильно: на его часах тридцать семь — и это смерть от врага, в тот момент, когда мост уже взорван, ноги перебиты, а товарищи исчезают в лесу.
Чтобы принять такую смерть, надо упере
ть в склон сошки ручного пулемёта Дегтярёва образца двадцать седьмого года с пиратским раструбом дула и плоским блином магазина поверх ствола. Итак, он «устроился как можно удобнее, облокотился на кучу сосновых игл, а ствол прижал к сосне… Роберт Джордан лежал за деревом, сдерживая себя, очень бережно, очень осторожно, чтобы не дрогнула рука. Он ждал, когда офицер выедет на освещённое солнцем место, где первые сосны леса выступали на зелёный склон. Он чувствовал, как его сердце бьётся об устланную сосновыми иглами землю».
Чтобы услышать этот стук сердца нужно только помолчать.
Или говорить тише.
Чуть-чуть тише.
Не кричать.
Станислав Лем
Профессор Коуска написал исследование, в котором доказывает, что налицо две исключающие друг друга возможности: или ложная в своей основе теория вероятности, на которой базируются естественные науки, или же не существует весь мир живого с человеком во главе. Бенедикт Коуска начинает с открытия, что теория вероятности — инструмент неисправный. Понятием вероятности мы пользуемся тогда, когда не знаем чего-либо наверняка.
Я хотел взять интервью у Станислава Лема.
Как-то я специально для этого поехал из Варшавы, где жил тогда, в Краков. При этом я знал, что никакого интервью не будет. Мне вежливо ответили, что пан Лем не будет его давать, а знающие люди говорили, что он посуровел к русским из-за начавшейся войны на Кавказе. Но я всё же поехал в Краков, чтобы символически побывать в этом городе.
Я знал наверняка, что утилитарная цель моего путешествия несбыточна, это было прочное знание, основанное на официальном ответе. Но из соображений любопытства к знаменитому городу я поселился в профессорском номере в кампусе на окраине (это был номер для приглашённых преподавателей). Рядом был огромный холм со смешным названием «Копец Костюшки». Но это было место с несмешной историей, и, взобравшись на него однажды, обнаружил, что там стоят старики в ветхих мундирах и слаженно поют про червонные маки Монте-Кассино. Они были ровесниками Лема — одного поколения, во всяком случае.
Я не очень отчаивался по поводу интервью — собственно, многие придумывают такое из личного любопытства. Журналиста пускают в дом, в который его не пустили бы в частном порядке. В эту профессию входит посещение музеев и заповедников с оборотной стороны — там, где служители пьют из пакетиков в старинных чашках, а тигр устало жалуется на жизнь. Мне было интересно поглядеть на человека, книгами которого я зачитывался — только-то и всего.
Лем был писателем и философом одновременно — наверное, это меня и привлекало.
Нет, как и все юноши моего поколения, запоем читал о похождениях Йона Тихого и знаменитая цитата, описывающая всю рекурсию нашего существования, пошла с нами по жизни.
«Нашёл следующие краткие сведения: “СЕПУЛЬКИ — важный элемент цивилизации ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКАРИИ”.
Я последовал этому совету и прочёл: “СЕПУЛЬКАРИИ — устройства для сепуления (см.)”.
Я поискал “Сепуление”; там значилось: “СЕПУЛЕНИЕ — занятие ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКИ”»1.
У Лема было множество выдуманных слов, с той или иной степенью точности переданных переводчиками с польского.
Один мой друг даже взял себе псевдоним из странной рекламы будущего — «Я стоял долго, пока не увидел, как на фоне каких-то следующих залов (впрочем, не могу с уверенностью сказать, что это были не зеркальные отражения того зала, в котором я стоял) мерно поплыли в воздухе огненные буквы СОАМО СОАМО СОАМО. Перерыв, голубоватая вспышка и потом НЕОНАКС НЕОНАКС НЕОНАКС — быть может, названия станций или реклама продуктов. Мне это ни о чем не говорило»2.