Владимир Березин – Небудущее (страница 8)
Вдруг человек-кот спросил о любимом женском имени. «В мире сейчас нет женских и мужских имен. Женщин сейчас называют, как ваших медведей». Раевский с некоторым усилием догадался, о чём идет речь, и в свою очередь поинтересовался, как придумывают имена искусственным женщинам. Он попал в точку – оказалось, что это большая проблема. Сейчас гостя познакомят ещё с одной (слово во рту у молодого помощника застряло на языке, он с недоумением покатал его во рту, как косточку от вишни, а потом сказал «устройством», видимо не найдя подходящего определения. В закуток зашла сотрудница, и Раевский начал подниматься, готовясь идти куда-то, но ему жестом указали: всё, она здесь, вот же, перед вами.
Эта женщина была не хуже прочих, но у Раевского от первого взгляда осталось какое-то неприятное чувство узнавания.
– Её зовут Цой.
– Почему – Цой? – не сдержавшись, спросил Раевский.
– Это с войны. Корейских девушек привозили сюда, а… не важно. А потом, ведь у вас это популярное имя?
– Известное, – подумав, согласился Раевский.
Цой стояла, внимательно слушая их разговор. Раевский подумал, что, учитывая все события последних лет, у этого стартапа большое будущее. Правда, потом возникнет новая PETA – какая-нибудь
Нет, на кореянку она не была похожа, это было странное существо, сделанное из чьих-то снов.
Раевский вдруг с каким-то весёлым ужасом сообразил, что из его собственных. В цифровую эпоху давно нет ничего личного, телефон послушно делится предпочтениями владельца, торгуя информацией оптом и в розницу. Только дураки надеются скрыть своё порно. Телефон аккумулирует звуки и координаты, подглядывает и подслушивает. Кредитная карта разбалтывает всю подноготную, а социальные сети…
Точно, в этой женщине было что-то от бывшей жены Раевского, и это будоражило, как какое-то мстительное извращение. Оказалось, что она говорит по-русски, говорит хорошо – ровно настолько, чтобы это не раздражало идеальной правильностью речи.
Помощник куда-то исчез, а потом появился вновь, окончательно преобразившись. Галстук исчез, поверх рубашки была надета какая-то легкомысленная курточка, и он стал окончательно похож на кота.
Они отправились гулять, причём сопровождающий исполнял как бы роль брата девушки, но на самом деле Раевский понимал, что он подстраховывает его, готов всё объяснить или помочь с любыми вопросами.
Втроём они сели на скоростной поезд, и природа в окне тут же превратилась в разноцветные полосы. Троица вышла в рыбацком районе, где вовсе не было туристов, и двинулась по улице, состоявшей из маленьких ресторанчиков.
«Кот» увлёк их в один из них, но они не засиделись внутри. Пришла пора следующего, и Раевский вдруг обнаружил, что сидит уже в третьем и смотрит, как их спутница ест.
«Ну, – подумал он про себя, – это не должно удивлять. Если меня не удивляет интеллект, неотличимый от человеческого, то отчего должны удивлять чудеса химии внутри андроида?» Помощник-брат-кот вдруг напился, вернее, погрузнел и стал хихикать невпопад. Ему явно нравилось ужинать по корпоративной карте. Вокруг стали понемногу зажигаться огни, море рядом стало громче. Ещё некоторое время они стояли на набережной.
Цой щурилась, когда брызги пены летели ей в лицо, и Раевский не мог отделаться от мысли, что это он уже видел – лет десять назад, в Коктебеле. Веселье вокруг стихало, – видимо, это и вправду было нетуристическое место. Впереди шёл, ещё больше косолапя, человек-кот. Обернувшись, он заявил, что нужно ночевать здесь, и ткнул куда-то в темноту пальцем.
Раевский не возражал. Так они оказались внутри крохотной гостиницы, вернее, апартаментов.
«Ни одной надписи на английском», – заметил Раевский про себя. «Кот» переговорил с женщиной неопределённого возраста за крохотной стойкой, сунул Раевскому в руку ключ в странной коробочке, а сам упал внутрь другого номера.
К этому всё шло, и удивляться было нечему. Женщина шла по коридору впереди него, и казалось, что они знают друг друга полжизни. Интересно, пойдёт ли она в душ? И если да, зачем ей это?
Когда Цой вышла из душа, он удивился её рукам – это были очень сильные руки, и вообще тело не казалось худым.
Это помешало ему разглядывать коробочку с ключами, в которой обнаружился ещё один ключ, что-то вроде пульта. Видимо, это пульт аварийного выключения устройства.
– Здесь были корейские публичные дома, – вдруг сказала она. – Ты знал, что девушек вывозили сюда и это единственное, что после войны признали неправильным? Ты знал это? Имя – это издевательство, ты знал?
Раевский сказал, что слышал. Хмель как-то улетучился, но нереальность происходящего осталась. Цой подошла к окну, провела рукой по подоконнику и вдруг отдёрнула руку. Она засунула палец в рот, будто высасывая занозу. Это был какой-то невероятно естественный жест, и последнее, о чём подумал Раевский, было то, что, может быть, это новый род теста Тьюринга. Он должен отгадать, кто перед ним, и отгадка – «живой человек, а не мёртвая машина». Жива или мертва та, с кем ты делишь ложе. Кстати сказать, полно людей, что живут с мёртвыми и не тужат.
В отеле было, наверное, полдюжины номеров, и все они были пусты, соседи неизвестны – за исключением того молодого человекокота, что спал в соседнем номере. Нельзя было даже понять, храпит он или нет, – такая стояла тишина. Двигаясь над ней, Раевский подумал, что он боится тишины, – это было с детства, но если сейчас женщина, угадав его желания, включит музыку, ему станет не по себе. Они поменялись местами, и он не заметил ничего необычного в весе, и даже пот, который он слизывал с её щёк, был по-настоящему солёным. Они продолжили в душе, стоя, – благо на душевой архитектор не сэкономил. Цой вдруг длинно выругалась – но на том языке, которого он не понимал. К ней подкатывало безумие, и она начала трястись, упёршись руками в мокрую стену.
В прежние годы Раевский отнёс бы её обратно на руках, но теперь возраст был не тот, и они дошли до постели, цепляясь друг за друга.
Раевский провалился в сон, но мгновенно вынырнул из него, будто человек на поверхность воды. Цой лежала рядом, он слышал её неровное дыхание. Простыни были мокры и пахли морем.
Наутро он тихо оделся и вышел на улицу. Вернее, в узкое асфальтовое пространство, проезд между домами. Всё тут выглядело иначе, чем вечером. Серый рассвет с каждой минутой терял свою тёмную компоненту, где-то вдалеке начался ритмичный грохот, – видимо, на стройке стал работать копёр. Раевский стоял на узкой кривой улице и вдруг услышал, как отворяется наверху дверь. Цой вышла на балкон и потянулась. Женщина не могла видеть его, он стоял в стороне, но это было движение его матери. Так она выглядела на снимке, сделанном его отцом много лет назад. Мать потягивается на дачном крыльце, сарафан усыпан какими-то невероятными цветами, руки подняты вверх, и она жмурится. Женщина на балконе ещё раз подняла руки, и Раевский увидел, как тонкие руки выскальзывают из кимоно, потом Цой зябко кутается и исчезает.
Насколько просчитан был этот жест? Ведь она его не видела. Или делала вид, что не видела.
Все вместе они вышли из отеля и остановились на улице.
Цой сидела рядом на каком-то бетонном ограждении – сейчас она отдалилась от него на миллионы километров.
Раевский вернул сопровождающему ключ от номера и другой ключ, тот самый, похожий на пульт неизвестного назначения. Но в этой же коробке он вдруг обнаружил третий предмет – ещё один ключ, уже настоящий, очень похожий на ключ от его дома.
Сопровождающий улыбнулся: вот это и есть подарок. Раевский улыбнулся в ответ, но тот серьёзно сказал, что это возвращать не надо. Это ключ от одной квартиры в… Он выпалил какое-то трудное и непроизносимое название, но оно было, впрочем, написано на ключе.
Раевский поклонился и сказал, что вряд ли сумеет арендовать квартиру для встреч с их прекрасным роботом.
– Нет-нет, – ответил услужливый «кот». – Это часть нашей услуги. Не квартира для встреч, это квартира памяти. Понимаете, через много лет, когда вы затоскуете, вы можете приехать к нам и этим ключом открыть пустую квартиру. Там будет всё о вашей любви сегодня, той любви, которую бы вы хотели помнить, не один день, а несколько лет вашей жизни, памятные вещи, безделушки, всё такое, понимаете? То есть всё для того, что нужно увидеть человеку через двадцать лет в квартире, когда его возлюбленная уже умерла.
Это подарок нашего хозяина. Вам – первому.
(соль)
Да это всё опасно; а тринадцать-то человек и соль, сказывают, и за морем опасностью ставится.
Семён Фраерман начал презирать своего заказчика ещё в самолёте. Толстый немец летел бизнес-классом, а Фраермана запихнули в эконом. Это была мелочь, именно мелочь, никто не экономил, просто об этом обстоятельстве забыли, но Фраерман давно вывел для себя, что именно мелочи делают всю картину мира отчётливой. Вода уходит, и на отмелях обнаруживаются неровности, на дне – холмы, которые всегда были там. Ты видел что-то смутное и неприятное сквозь волны, но отгонял от себя это знание. «Нет, – думал Фраерман, – внакладе я всё равно не останусь, но это подсказка. Намек на стиль наших отношений».