Владимир Березин – Мамонт (страница 4)
Да, коллега, я заметил, что самые лирические поэты нет-нет да и произведут нечто кровожадное. Но и наш писатель не отставал – я тогда и понял механизм его сочинительства. Он ведь пишет о себе и то и дело рассказывает, героем каких переделок он побывал, в каких дуэлях участвовал. И всё звал революцию.
Отдыхающие тогда покупали вино в больших жестяных чайниках, которые были принадлежностью всякого путешествующего. Чайники надевали за ручки на два длинных шеста, двое мужчин брали каждый шест за концы и, сопровождаемые всеми, двигались в деревню. В деревне все чайники доверху наливались молодым белым вином. Крестьяне-болгары, жившие неподалёку, брали за кружку вина, вмещавшую полбутылки, пять копеек. На обратном пути тащить чайники было тяжело, носители шестов часто сменялись. Устраивались привалы для отдыха, садились на горячие от солнца каменные ступеньки болгарских домиков. Терпения, разумеется, не хватало, и пить начинали на этих привалах – сосали вино из носиков своих чайников; и на дачу приходили уже слегка навеселе. И на этих привалах наш писатель тут же сочинял истории, а внимательный слушатель мог понять, что все они сделаны из чужих жизней, из баек, рассказанных накануне. Мало того что он приписывал себе идею банок со скорпионами, он врал вдохновенно – в глаза очевидцам событий.
Так что, будьте покойны, настоящее приключение он не упустит. И рассказывать он будет цветисто, как Шахразада. Да и ваши опыты известны – газетчики давно прозвали их строительством машины времени.
– Да неловко как-то – разменивать науку на балаган.
Но, не дожидаясь его согласия, старик подсел к Писателю и, заговорщицки оглядываясь, заговорил:
– А вам не хотелось посмотреть, как там – лет через сто? Что там будет в вашем прекрасном будущем?
– Можно и посмотреть. Вы, случайно, не о…
– Именно! Но учтите, здесь для вас пройдёт несколько секунд, а в будущем вы проведёте около часа. Смотрите не отходите там от аппарата, а то он вернётся без вас, автоматически.
– А почему же я?
– Мы с моим молодым другом не можем лететь, потому что должны оперировать рычагами машины в настоящем. Ну а кому, как не вам, автору чудесной утопии, первому увидеть то, как она воплотится в реальность? Да и расскажете об увиденном вы всяко лучше нас, косноязычных.
– А это… Опасно?
– Не многим опаснее, чем полёт на аэроплане. Вы же сами описывали, как летали наблюдателем на «Фармане»! Опасность есть, но я бы не стал её преувеличивать. Только давайте не будем никого звать – нам ведь свидетели не нужны, да?
Поутру у лабораторного сарая собрались дачники.
Хотя решили никому не говорить об эксперименте, все «под большим секретом» рассказали своим – и вот уже с полсотни человек окружили сарай московского физика.
Пришёл даже молодой дьякон и осенил аппарат крестным знамением.
– Друг мой, да что же вы? – подкатился к нему старик. – Вы ж не верите в это железное чудовище прогресса?
– Верить не верю, а человек, может, на му́ку идёт.
– Тьфу! Да вы накаркаете ещё. Скажите проще – сами, поди, не отказались бы, но звание не пускает?
– Н-нет, – сказал дьякон. – Я, конечно, и вправду не могу, Господь не велит забегать в будущее. И вам оттого не посоветовал, и ему не советую.
Писатель сел в железное кресло внутри шкафа.
Загудели двигатели, начали свою работу насосы. Какое-то устройство, чавкая, стало втягивать в себя воздух.
Вдруг что-то резко засвистело в утробе аппарата, и москвич дёрнулся, но старик-профессор, заглянув в иллюминатор, сделал ему знак – дескать, всё нормально.
Прошла драматическая минута, в течение которой старик-профессор молча стоял с трагической миной на лице.
Наконец он впился взглядом в один из приборов (москвич, сам установивший его на корпусе, отметил про себя, что профессор сверился с неработающим манометром), потянул рычаг. Дверца открылась, и Писатель вылез из аппарата.
Его лицо было белым, а губы дрожали.
Как только машина начала работать, Писатель ощутил себя изображением, медленно проявляющимся на фотографической бумаге. Только проявлялся он сам, целиком, посреди знакомых улиц Петербурга. Никаких циклопических дворцов он не увидел, вокруг него был обычный Петербург, разве экипажи на улицах были довольно странные. Писатель очутился у Зимнего дворца, в тесной толпе, похожей на римских рабов. Вокруг сновали полуголые люди – будто не было двух тысяч лет христианства.
Толпа на Дворцовой площади была толпой каких-то морлоков, поющих хором песни с неразличимыми словами. Они были молоды и, кажется, пьяны – все поголовно. Медленно по Неве двигался корабль с кровавыми парусами, повсюду полоскались красные флаги, и Писатель догадался, что революция победила.
Двое из тех, кого давеча дурак-профессор брезгливо звал содомитами, целовались прямо у Зимнего дворца. Были они накрашены хуже, чем пьяные скоморохи на Масленицу. Рядом с ним дрались – странными движениями, отчаянно и нелепо, стоя по щиколотку в мусоре. Молодые мастеровые, дерущиеся внутри круга своих товарищей, были чем-то похожи на тех скорпионов, что он когда-то запускал в банку душным крымским вечером.
Будущее было ужасно. Всё в нём было так, как он описывал, но всё же чуть по-другому. И эта малая разница, это чуть-чуть, превращала его будущее в карикатуру, красоту – в противное кокетство, естественность – в хамство.
Хамство – точно-точно, это было то, что всем обещали, говоря о грядущем хаме. Хам пришёл и не просто показывал всем наготу своего отца, а пошёл дальше по дороге греха. Писатель вглядывался в лица толпы и не верил сам себе.
Картины праздника будущего были чудовищные, но кто в это поверит из тех, кто ожидает его возвращения?
И будет ли лучше, если поверят, – каково будет этим прекрасным, всё-таки прекрасным, людям ощущать приближение Содома?
Он был искренен в ожиданиях, но тут было другое, это были другие. А другие – это ад.
Почему равенство приводит к этому? Разве эти люди будущего равны тем, кто погибал за них на каторге сто лет назад, в его время?
И вот, всё ещё сидя на железном стуле, писатель крикнул прямо в лицо собравшимся дачникам:
– А вы знаете, ничего не было, господа! Ровно ничего! Опыт не удался! Ха-ха! Опыт не удался!
Слова упали в тишину, как камни в болото, – вязко и беззвучно.
Старый профессор развёл руками. Розыгрыш не вышел.
Гости, разочарованные результатом, стали расходиться.
Только молодой москвич с некоторой тревогой заглядывал в лицо Писателю, который по-прежнему сидел внутри аппарата.
Он догадывался, что всё пошло не так, сию минуту случилось рождение какой-то тайны, причиной которой стала его установка, но что случилось – он никак не мог понять.
Глава третья
Ещё ночью лейтенант услышал сквозь обшивку лёгкий треск и понял, что это отходит от бортов последний лёд.
Это означало, что дрейф заканчивается, но сил для радости уже не хватило.
Лейтенант снова заснул, но ему снился не тот сон, что часто приходил к нему среди льдов. Там ему снилась деревенская церковь, куда его, барчука, привела мать. В церкви было тепло, дрожало пламя свечей, и святые ласково смотрели на него сверху. Он помнил слова одного путешественника, что к холоду нельзя привыкнуть, и поэтому все полтора года путешествия приходил в этот сон, чтобы погреться у церковных свечей.
Но теперь ему снился ледяной мир, который он только что покинул, и бесшумное движение таинственных существ под твёрдой поверхностью океана. Лейтенант всегда пытался заговорить с ними, но ни разу ему не было ответа. Только тени двигались под белой скорлупой.
Сейчас ему казалось, что эти существа прощаются с ним.
К полудню «Великомученик св. Евстафий» стал на ровный киль.
Корабль был теперь лёгок, как сухой лист.
За два года странствия многие внутренние переборки сгорели.
Огню было предано всё, что могло гореть и греть экипаж. Но теперь запас истончился и пропал, как и сам лёд, окружавший его.
Северный полюс не был достигнут, но они остались живы.
Неудача была расплатой за возвращённое тепло, и мученик-наставник печально смотрел с иконы в разорённой кают-компании.
Теперь вокруг них лежал Атлантический океан, серый и безмятежный. Матросы уже не ходили, а ползали по палубе. Они сами были похожи на тени неизвестных арктических богов, загадочных существ, что остались подо льдами высоких широт.
Они подняли паруса и начали самостоятельное движение на юг.
В этот момент лейтенант пожалел, что отпустил штурмана на Большую землю. Полгода назад штурман Блок и ещё девять человек ушли по льдам в направлении Земли Франца-Иосифа, чтобы искать помощи.
Но это было объяснение для матросов – на помощь лейтенант не надеялся.
Он надеялся на то, что хотя бы эти десять человек выживут и вернутся в большой мир, где снег и лёд исчезают весной.
И в этот мир тепла и травы попадёт также сундучок, который взял с собой штурман.
В сундучке были отчёты и рапорты морскому министерству, письма родным и две коробки с фотопластинками.
– Ничего, поэты всегда выживают, – сказал штурман в ответ на немой вопрос лейтенанта.
Штурман действительно пописывал стихи и даже напечатал пару из них в каком-то по виду роскошном журнале. Стихи лейтенанту не понравились, но он не стал расстраивать штурмана. Он взял под козырёк, наблюдая, как десять человек растворяются в снежном безмолвии. Собак уже не осталось, и они волочили сани с провизией сами.