Владимир Березин – Диалоги. Извините, если кого обидел. (страница 3)

— Брызгалка — тоже чех какой-то. Не говоря о Сметане.

— В общем, есть над чем поработать.

Диалог XI

— Что вы кричите, как Завулон в лифте. Может, с вами всё обойдётся.

— Завулон в лифте ещё курил и находился с собакою. Премерзейший пример подрастающему, извините за выражение, поколению.

— Это просто у нас жизнь тяжёлая. Мы не всегда хорошо питаемся и мало спим.

— Я всегда хорошо питаюсь, но сплю, да, омерзительно недостаточно.

Диалог XII

— Отчего ж нам не оценить теперь разницы между Gusano Rojo и Miguel de la Mezcal? Поскольку мы с тобой всё время пьём Monte Alban, кажется, что должно быть разнообразие — а глянешь в лабазы, только его и найдёшь. Впрочем, в моём районе лабазы известно какие. Дикий народ.

— Зачем тебе разнообразие? Вот так в вечных поисках лучшего мы теряем хорошее. Монте-Альбан — отличный мескаль, чего же боле?

— Это ведь как с девками — попробовав одну и уверившись в её совершенной прелести, не оставляет интерес: как там? Что там? И как ещё?

— По секрету скажу тебе как эксперт: там практически всё то же самое. Разница в неуловимых тонкостях.

Диалог XIII

— Станиславский пиздобол. Я всегда больше Немировича-Данченко любил.

— Зато у него система была. Не каждый может похвастаться, да.

— Ну и что. Вон у Менделеева тоже была система, несмотря на то, что еврей.

— Ну, Менделеев чемоданы делал — после этого ему всё позволено. Мы ж про нормальных людей говорим.

Диалог XIV

— Ответят ли они все вместе за то, к чему приучили? Или за тех, кого проучили?

— Нет, за то, как научили.

— Это, кажется, очень печальная история.

— Но такие истории не учат ничему хорошему. Они учат только как не надо поступать, и то эффект обычно ненадежный.

— Ну, всё равно, они — свет, а всё остальное — тьма. А если век жить, так и учиться не надо. Это такой резкий дальнобойный свет, как у вынырнувшего из-за угла ночного автобуса. От него долго слепит глаза, и можно свалиться в кювет. И он мешает видеть другой свет — невечерний и тихий, которого на самом деле вокруг много. Но если достаточно долго просидеть в кювете, то можно увидеть многое. То, как труп водителя несут мимо тебя дорожные полицейские и медики из амбуланс. Как пастух гонит стадо на поле и смотреть, как чередуется рассвет с закатом. В кювете хорошо. Я бы там до пенсии сидел.

— Ну, если Вы один выходите на дорогу, то можно себе это позволить. Потому что одно дело смотреть, как несут на носилках вчерашнее солнце, а другое — видеть, как у живых и близких дымятся раны.

— Мне-то, собственно, ничего не нужно. Это проблемы сродни тем, что бывают со здоровьем у человека. Сначала говорят «до свадьбы заживёт», и действительно заживает. А потом свадьбы давно уже кончились, на руках — старческая гречка, и говорить нечего.

Диалог XV

— Кто убил Лору Палмер?

— Как кто убил? Вы и убили-с…

Диалог XVI

— Как сами-то? Живы?

— Жив. Починил всё, с Божей помощью. Оказалось, ещё перегорела лампочка в ванной. Начал менять — вывалился плафон. Привернул плафон, вставил лампочку. Начал в сливе ковыряться — тут и засор с чистящей щёлочью соединился — вода течёт, загляденье. Главное, чтобы щёлочь не проела дырку вниз к соседям. А то, может, вся эта радостная вода к ним с потолка хлещет. А вы говорите — ветер, ветер!

— Зловеще звучит. Надеюсь, у соседей всё в порядке. А у меня тут, знаете, какая музыка? И ветер, и вода льётся на карнизы. А вот сейчас собаки завыли во дворе.

Диалог XVII

— Я ж не спрашиваю, синий ли у неё паспорт. Я так интересовался, фотография говорит, что она несказанно хороша. Но дело ведь не в этом. Есть характеристики, состоящие из двух слов, а о человеке много узнаёшь — например: «Она держит восемнадцать такс» или «Она принялась уже за шестого мужа», и проч., и проч.

— Хм… Она принялась уже за выборы шестого премьер-министра.

— Я в это сразу верю. Одно печально — отчего я не премьер-министр? Непонятно.

— Ай, оно вам надо? Лучше айда в «Гадюшник» гжелку пить.

— Мужчина! Да вы и мёртвого уговорите. В то же, примерно, время?

Диалог XVIII

— Это неполное описание. Надо было упомянуть — не торчал ли из кармана окровавленный нож, не волочил ли проверяемый шлюху за волосы по асфальту, и не было ли на шее таблички «Куплю золото, продам фальшивые деньги». А то всяк норовит, ничего не укравши ещё, да в мошенники. Да.

— Она не шлюха, она вполне приличная девушка, когда трезвая. А нож этот я купил. Это нож филейный. Он для того, чтоб филе с селёдки срезать.

Диалог XIX

— Перестаньте, наконец, продавать фальшивые доллары. Это немодно.

— Я не продавал фальшивые доллары, я покупал, я бык, я играл на повышение. Я за твердый рубль, я патриот.

— Врёте. Если бы вы были патриот, вы бы ратовали за девальвацию рубля. Твёрдый рубль никому не выгоден, твердый рубль — хуже твердого шанкра.

— А я не настоящий патриот. Я квасной.

— Квасной — это хорошо. А рубль не надо крепить, наоборот, лучше уж патриотически налегайте на квас с черносливом.

Диалог XX

— Знаете ведь — каков у меня приход?..

— А вы разве поп?

— Сам себе поп, сам и приход. У меня самообслуживание. Оттого и селёдки в винном соусе, как оказалось, у меня больше нет.

— Фу, в винном… Надо в горчичном. Берёте столовую ложку горчицы, уксус, сахар, раст. масло и заливаете. И будете сам себе индульгатор. Или индульгенщик? Или индульгенионист?

Диалог XXI

— Вы продолжаете говорить загадками и глумиться надо мной своей учёностью.

— Если бы я говорил загадками, то был бы сфинксом. Будь я сфинксом, у меня был бы отбит нос. Нос на месте (я справился), значит, я не говорю загадками.

— Ну… Все эти пункты — дело поправимое.

Диалог XXII

— У толстого есть потенциал, у худого его нет. Толстяк изначально в более выгодном положении — ему похудеть куда легче, нежели худому потолстеть. В русле поста толстяк — плут-неудачник, в отличие от локиобразного вёрткого худого. В силу того, что толстяк визуально — типичный square, худой на его фоне — как минимум esquaire.

— Ex-square.

— Так и то — хлеб. Извините, баранки. Переехал бы Достоевский в Москву, подружился с Островским — всё пошло бы иначе. Стали бы они писать, как Ильф и Петров, Маркс и Энгельс, Болик и Лёлик.

— И не читали бы его экзальтированные журналистки из девятнадцатого века, не делали бы таких металлосодержащих выводов, и не над чем нам было бы стебаться.

— Нет, просто Достоевский не догадывался, что баранки можно есть не только утром, но и вечером. Или экономил. А был бы мудрее, то ел бы баранки три раза в день, стал бы каким-нибудь зеркалом — не обязательно революции. Прожил бы дольше. В Астапово съездил бы — и вернулся жив-здоров.

— Тогда он писал бы про баранки и радости купечества, а не тяготы разночинцев.

— А вы их знаете, да?

Диалог XXIII