Владимир Беляев – В те холодные дни (страница 44)

Гусаров встал, поклонился и, пока публика аплодировала, подошел к микрофону. Солидно кашлянул, начал читать, закатывая глаза, размахивая руками, будто подбрасывал вверх слова, произносимые нараспев.

Я любил закат багровый, Я любил живую рыбу, А девчонкам чернобровым Наносил всегда обиду.            Я девчонок страшно мучил,            Беспощаден был к девчонкам,            Был для них я грозной тучей,            Словно коршун для цыпленка. Ненавидел всех на свете Я девчонок длинноногих, Но к одной попался в сети, Прикоснулся к недотроге.            И меня сразило громом,            Электрической волною…            Я повел девчонку к дому            И назвал ее женою.

Раздались аплодисменты, шутливые одобрительные выкрики:

— Вот дает!

— Холодная обработка, горячая прокатка!

— Про себя пишет, знаем!

— Лирическая маскировка! Ловкач!

В первом ряду сидела жена Гусарова — Вера, бойко хлопала в ладоши.

— А теперь, дорогие друзья, — объявила с эстрады Оля, — познакомьтесь с нашей юной поэтессой, работницей трансформаторного завода Ритой Кручининой.

Тоненькая Рита подошла к самому краю подмостков, улыбнулась, сплела пальцы и начала читать низким драматическим голосом:

За моим окошком вечер, Красный вечер, Синий вечер.           Око желтое на небе,           А на оке Каин, Авель. Ах какой жестокий жребий: Братец братца убивает.           Тыщу тысяч лет желтеет           В небе эта панорама. Дайте занавес скорее! Прекратите эту драму!

Раздались аплодисменты, кто-то кричал:

— Браво! Молодец!

В зал заглянул встревоженный Никита Орлов.

«Так и знал, — с облегчением подумал он. — Полно народу. Если сказать, что нужна кровь для спасения человека, все побегут».

Никита прошел за кулисы. Подозвал Олю, наклонился к ней, что-то сказал.

Она вскрикнула:

— Какой ужас!

— Кажется, Нина Степановна умирает. Критический момент. Надо предупредить, чтобы не расходились, может понадобиться кровь.

В фойе собрались люди, тревожно и тихо переговаривались:

— …Предложили кровь, главврач говорит — пока не надо.

Никита Орлов, Оля и Аринушкин вышли во двор, сели в машину.

— Гони в поликлинику. Жми быстрее!

В коридоре поликлиники было полутемно, люди ходили тихо, переговаривались шепотом. У окна стоял Поспелов, прикрыв лицо рукой, плакал.

Никита Орлов увидел в глубине коридора широкую спину Косачева и рядом — Пронина, Подошел к ним, тихо спросил:

— Почему все молчат? Что, а?

Косачев не ответил.

Появился главный врач. Молча снял пенсне, хотел что-то сказать, но не смог говорить. Все молчали.

— Она умерла? — тихо спросил Орлов.

Доктор склонил голову.

Нина умирала спокойно и мужественно. Перед смертью попросила позвать Николая. Когда они остались вдвоем, она посмотрела на него умоляющим взглядом и слабым движением протянула руку.

— Не забывай Коленьку, — едва слышно прошептала Нина. — Он твой сын.

Это были ее последние слова.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Ночью Косачев, Пронин, Воронков и старый егерь Серафим Матвеев сидели в охотничьем домике в лесу. Косачев шевелил палкой угли в широкой низкой печке, смотрел на огонь, о чем-то думал. У его ног на дощатом полу лежали две охотничьи собаки, и в их влажных глазах отсвечивалось пламя.

Сняв шапку и расстегнув пальто, Пронин прочищал ружье, слушая монотонный рассказ сидящего на пне сутулого егеря с рябым лицом, с жиденькой рыжеватой бородкой. Егерь говорил хрипловатым баском, растягивал слова, будто рассказывал сказку:

— На рассвете, по свежему снежку, всякий след виден. Где заяц пробежит, где лиса пройдет или сохатый копытом ступит, сразу узнаешь, только гляди в оба, не будь раззявой…

Воронков сидел хмурый, нахохлившийся, с досадой морщился, слушая надоевшие ему егерские рассказы. Старому рабочему было стыдно торчать в лесной сторожке в роли работника охотничьего хозяйства, вроде постороннего человека, с которым Косачев и Пронин не считали нужным говорить о заводских делах. По их виду Воронков понимал, что совсем не охотой они озабочены, а чем-то другим, каким-то важным делом, хоть и не проронили ни слова про завод, про трубы, будто он, Воронков, и не имеет никакого отношения к заводу, будто всю жизнь проторчал на этой базе. Молчат, словно чужие люди. Может, в самом деле, устали? Не начать ли разговор самому?

Он с досадой перебил егеря, сунул ему сумку с патронами: