Владимир Беляев – В те холодные дни (страница 17)

— Сто раз говорили! — Рабочий махнул рукой, занялся своим делом.

Андрей пошел вдоль стены, свернул в пролет и по узкой лестнице поднялся в кабинет. Две стены кабинета были стеклянные, и со своего места за столом Андрей видел весь цех как на ладони.

Включил репродуктор, закурил, принялся просматривать журнал, делал записи.

Звонок телефона оторвал Андрея от дела. В трубке послышался голос секретарши Елизаветы Петровны:

— Андрей Никифорович, срочно явитесь к Сергею Тарасовичу на совещание.

— Вас понял. Иду.

Кабинет у Косачева был большой, как университетский актовый зал, с высоким потолком, широкими окнами. В глубине, на глухой стене висел большой портрет Серго Орджоникидзе. Столы, как во многих других официальных кабинетах, составлены буквой Т, покрыты зеленым сукном. С правой стороны вдоль стены устроен аквариум с внутренними перегородками и эффектными электрическими подсветками.

Все приглашенные собрались в ожидании начала совещания, тихо переговаривались, рассаживались по местам.

Косачев поднялся из-за стола, окинул всех острым взглядом, приветственно кивнул головой.

— Приступим к делу, товарищи. Докладывайте, Кирилл Николаевич.

Косачев стоял спиной к высокому окну, склонившись над широким столом, заваленным чертежами и бумагами, несколько минут внимательно прислушивался к словам главного инженера.

Чуть отодвинувшись от стола, на мягком стуле с красной обивкой сидел Уломов, с озабоченным видом делал заметки в блокноте. Его узкое лицо с седыми бровями, рассеченным подбородком и припухлой верхней губой казалось бледным, усталым, пальцы, державшие карандаш, нервно подергивались, когда он переставал писать.

Водников говорил уверенно, четко, формулировал мысли кратко, почти в телеграфном стиле, Когда он сказал, что завод до сих пор не получил от поставщика давно обещанного стального листа и что придется еще долго и терпеливо ждать поставок от прокатчиков, Косачев категорическим тоном перебил докладчика:

— Нельзя с этим мириться, Кирилл Николаевич! Надо требовать, а не ждать. Не надейтесь на самотек.

— Мы строим наши отношения с поставщиками на доверии, Сергей Тарасович. Они же ответственные, взрослые люди, — пытался объяснить свою позицию смущенный Водников. — И к тому же не было экстренной срочности, мы и не нажимали.

— Придется вам, Кирилл Николаевич, самому слетать на завод, лично проследить, чтобы прокатчики выполнили наконец наше требование.

— Разумеется, — согласился Водников. — Будем действовать. Примем меры.

— И вы, Вячеслав Иванович, проявите побольше энергии, — обратился Косачев к Поспелову. — Надо активнее помогать главному инженеру.

В ответ Поспелов пожал плечами и спокойно сказал:

— Да я всей душой, Сергей Тарасович, но ведь это нелегкое дело.

И тут он встретился с таким колючим взглядом Косачева, какого раньше никогда не замечал.

— Забудьте старые песни, Вячеслав Иванович. Надоело слушать эту присказку: «Нелегкое дело, нелегкое дело». Я знаю, что на заводе есть и такие люди, которые упрямо полагают, что нам вовсе не надо заниматься двухшовными трубами большого диаметра. Это, мол, не наше дело, хватит с нас и того дела, за которое нас награждают и благодарят. Пора, товарищи, всем понять, что не я один, а вся страна, сама жизнь требуют создания крупнокалиберных труб для газопроводов и нефтетрасс. И решить эту задачу — дело нашей чести, других мнений не может быть.

Косачев прямо посмотрел на всех собравшихся, сделал паузу и спокойно, четко изложил свой план дальнейших действий, объяснил, почему так срочно нужна обстоятельная записка в министерство.

Люди оживились, согласно кивали в ответ на слова Косачева, поддерживали директора. Поспелов даже хлопнул в ладоши раза два, но тут же смутился, покраснел и сконфуженно засмеялся, боясь, что иные могут неправильно понять его, посчитают флюгером: вертится, мол, туда-сюда, как дует ветер.

— Согласны! Согласны! — крикнул он громче всех. — Я все это сказал для полемики. В целом я — за.

— Вечно вы с фокусами, Вячеслав Иванович, — упрекнул Поспелова Андрей Шкуратов.

Со всех сторон донесся до Косачева веселый гомон, задвигались стулья, многие инженеры встали со своих мест. Все, кажется, ясно, довольно спорить и дискутировать, пора браться за дело.

Косачев дружелюбно смотрел на инженеров, снял очки, бросил их на чертежи, разложенные на столе, улыбнулся.

— Есть у кого-нибудь сигареты с фильтром, черт возьми?

Наступила разрядка…

Андрей Шкуратов проворно протянул пачку Косачеву:

— Прошу вас, Сергей Тарасович, угощайтесь! Только они и с фильтром вредные. Вы, кажется, совсем бросили?

— С вами, чертями, бросишь, — пошутил Косачев. — Сами дымите, а мне нельзя?

К Косачеву потянулись руки с зажигалками, он прикурил от одной из них, глотнул горький дым, закашлялся, но не бросил сигарету.

— Прошу вас, товарищи, действуйте, как договорились. Пусть знает Москва, на что мы способны. Успех нашего эксперимента будет сильнейшим козырем и веским доказательством в пользу наших проектов.

3

Весь этот вечер Косачеву не давала покоя история со старым другом рабочим Воронковым. И на совещании с инженерами и во время обхода завода он вспоминал о своем однокашнике, человеке строптивом и горячем, еще с молодых лет прослывшем заводилой и бузотером в самом добром значении этого слова. Строгий был, крикливый, часто выступал на собраниях, и если уж кого-нибудь критиковал, то с шутками-прибаутками, заковыристо, догадывайтесь, мол, сами, о ком говорю. А многим не стеснялся сказать правду и в глаза. Несколько лет назад Воронков тяжело заболел воспалением легких, прохворал долго, силы поубавилось, и, вернувшись на завод, заметно сократил активность, ограничиваясь делами цехового масштаба.

Как-то после болезни нежданно встретились они с Косачевым на заводском дворе. Косачев обрадовался старому товарищу, долго тряс руку.

— Давненько тебя не вижу, — говорил он Воронкову. — На собраниях не выступаешь, ко мне не заходишь.

Воронков вроде с обидой дернул плечами, сказал Косачеву:

— А я болел, без малого два месяца провалялся.

— Да ну? — удивился директор. — Теперь-то здоров?

— Оклемался.

— Скажи пожалуйста!

Воронков усмехнулся.

— Я тебя ждал, думал, придешь, проведаешь, — сказал он директору. — Знаешь, как в больнице тоскливо, особенно в нашем возрасте. Один раз даже будто твой голос за дверью услышал, обрадовался.

Косачев виновато вздохнул:

— Не знал я, Петро. Не знал.

— Откуда узнаешь? — неопределенно кивнул Воронков, поглядывая на Косачева колючим взглядом. — Заводище вон какой — целый город. Когда начинали строить, не думали, что такой будет. Тут помрет человек, и не узнаешь, что похоронили. Зашел бы как-нибудь в гости. Аленка обрадуется.

— Дела, разве выберешься? А надо бы, старая дружба не должна ржаветь.

— Известное дело. В больнице я часто вспоминал прежние годы. Ей-право, ждал, что заглянешь на часок или привет пришлешь. А ты, стало быть, не знал? Ничего, бывает, — сказал Воронков и попрощался.

Какой-то горький осадок остался на душе Косачева от той встречи. Обиделся старый товарищ. Но как же он, Косачев, прошляпил? Два месяца — не один день, мог узнать и проведать старого друга. Досадно получилось, честно сказать. Теперь сколько ни сожалей, факт остается фактом: обидел старого товарища, сам того не желая. Закружили Косачева дела, закружили.

На этот раз Косачев отложил все дела и сам поехал на квартиру к Воронкову узнать, в чем дело, и, может быть, уговорить старого друга вернуться на завод.

Воронков жил в новом районе за стадионом, где еще года три назад было безлюдное место, а теперь высились типовые блочные дома, поставленные как-то вразброд вокруг пруда на месте соснового леса. Кое-где между домами остались высокие деревья. Хотя это скопище домов называлось улицей Гагарина, на самом же деле никакой улицы здесь не было, асфальтированная дорога петляла между строениями и скверами, неожиданно разветвлялась, и новому человеку нелегко было сразу найти нужный номер дома. Однако директорский шофер быстро сориентировался, подкатил к пятиэтажному дому с узкими балкончиками, остановил машину у подъезда.

Косачев стал подниматься по лестнице. После второго этажа почувствовал одышку, остановился на площадке, расстегнул тяжелую шубу, снял шапку. От калориферов несло жаром, на узкой лестнице воздух был спертый. Косачев вытер платком вспотевший лоб, зашагал по ступенькам медленно, с остановками, наконец, взобрался на четвертый этаж. Постоял на площадке у самой двери, успокоил дыхание, нажал кнопку звонка.

За дверью зарычала собака, потом шаркнули чьи-то шаги. Низкий мужской голос прикрикнул:

— Цыц! Куцый! Сиди!

Щелкнула задвижка, открылась дверь, и в ее узком проеме показался аккуратный, чистенький высокий старик с гладко выбритыми щеками, с короткими, расчесанными на пробор седыми волосами.

Это был сам Петр Максимович Воронков. Увидев перед собой Косачева, Воронков поднял брови, от неожиданности даже попятился назад. Пытался нацепить очки, но тут же сорвал их с переносицы и с нескрываемой радостью дружески хлопнул гостя по плечу:

— Вот так оказия, бес тебя возьми! И не подумал бы, ей-богу. Аленка! Мать! Иди-ка сюда, смотри, кто явился. А ты проходи, Сергей Тарасович, проходи, собака не тронет.