Владимир Беляев – Старая крепость. Книга 3 (страница 78)

Потому даже постели мы себе не заказали.

Ната расстелила на полке тоненький плащик. Сережа Шерудилло, рабочий доменного цеха завода Ильича, невысокого роста хлопец со слегка раскосыми, монгольскими глазами и пышной шевелюрой, приспособил было вместо матраца пиджачок, но Головацкий сказал:

— Зачем эта роскошь? До Екатеринослава не доедем, а пиджак будет, как у пса из горла. А может, нам в президиуме сидеть — придется?

— Как же спать иначе? — спросил Шерудилло. — Твердо очень. Пока приедем на границу, мозоли на боках образуются!

— Ничего, по-суворовски! — весело сказал Толя. — Полководец Суворов всегда на досках спал, и это ему не мешало мозгами шевелить и победы завоевывать.

— Нашел кому подражать — царскому полководцу! — с возмущением сказал Шерудилло, следя за тем, как Головацкий, аккуратно вывернув изнанкой наружу свой пиджак, повесил его в головах на крюк, а сам протянулся на жесткой полке в брюках и рубашке-апаш с расстегнутым воротом. Длинные остроносые туфли Толи, не иначе — сорок шестого размера, оказались на весу, загораживая проход, и я подумал, что не раз и не два, когда Толя заснет, его станут будить заспанные пассажиры, цепляясь за эти длинные ноги.

— Питаться разве не будем? — спросила осторожно Натка.

— На сон грядущий обжираться вредно, — сказал Толя. — Наешься, а потом всякие кошмары в голову полезут.

— У меня курица есть вареная, — сказала Ната. — Мама ее из супа вынула и велела есть как можно скорее.

— Побереги курицу до Фастова, — сказал я, поддерживая Толю. — Там у нас пересадка болошая.

…Но уже за Днепром, после Екатеринослава, мы взяли в работу не только Наткину курицу, но и пирожки с мясом, что купил я в дорогу на Соборной площади Мариуполя. Мы запивали их пустым кипятком с сахарином.

— Как же это угораздило нас проспать Екатеринослав? — поедая прямо с костями куриное крыло, буркнул Шерудилло. — Хоть бы одним глазком посмотреть на его заводы… Там на одном, имени Петровского, я слышал, больше тридцати тысяч работает.

— Ничего странного нет, что проспали, — сказал Толя. — Умаялись на конференции, а потом возились с подарками: то приемка, то упаковка. Лично я спал как убитый. А если бы нам еще матрацы дать, то и Белую Церковь проспали бы.

— У меня полная голова пыли! — сказала Ната, безуспешно пытаясь расчесать густой гребенкой светлые, чуть курчавые, но редкие волосы, стриженные под мальчика.

— Ничего, Наташенька, в Фастове сходим на речку, и ты промоешь там свой пух, — сказал Головацкий.

— И совсем не пух, — обиделась Ната, — это у меня после голода волосы редкие стали. Буду питаться хорошо — отрастут.

— Питание само собой, а вот формалином по утрам надо натирать, — солидным тоном, как заправский лекарь, посоветовал Головацкий, — и углекислым снегом.

— Ну вот еще чего — целый день больницей пахнуть! — отвергла предложение Толи Наташа и, обращаясь ко мне, спросила: — А в Фастове речка есть?

— Есть, но маленькая. Недалеко от станции.

— Любопытно, сколько же нам придется ждать поезда из Киева? — спросил Шерудилло, пытаясь открыть перочинным ножом жестяную банку с абрикосовым компотом.

— Выкупаться успеем, — сказал я, — поезд к границе пойдет не раньше как через два часа после нашего приезда.

Но я жестоко ошибся.

Как только мы вытащили в Фастове из вагона тюки с подарками для червонных казаков, оказалось, что нужный нам поезд Киев — Каменецк-Подольск ушел, не дождавшись нас, по направлению Жмеринки каких-нибудь сорок минут. Мы не поспели к нему потому, что возле Белой Церкви было крушение и нас задержали там на добрых два часа. Предстояло сейчас торчать в Фастове почти целые сутки.

Сперва я даже подумал: а не махнуть ли мне тем временем на товарняке в Черкассы к отцу? Вот бы обрадовался старик!

Но Головацкий отговорил меня:

— Не отрывайся от компании, Василь. Как-никак, а у нас — багаж. Мало ли какая полундра может приключиться, а тебя нет. Хочешь батьку повидать — давай сообразим это на обратном пути. Порожняком такие вещи делать сподручнее…

Солнце еще не взошло.

Аукались в туманной дымке паровозы-«овечки» на путях. Под стеной вокзала дремали в ожидании очередных поездов сонные пассажиры с корзинами, фанерными чемоданами и узлами. Будочки с продуктами и вокзальный ресторан еще были закрыты.

Усатый носильщик, позевывая, принял от нас вещи в камеру хранения, отдав взамен четыре длинненькие квитанции, пахнущие типографской краской.

Позевывая, вышли мы на перрон, еще влажный от росы. Натка сказала Головацкому, показывая на пустую консервную банку, что была у нее в руке:

— Зачем я буду носиться с нею, Толя? Выброшу, и все!

— Пригодится, — сказал Толя, наморщив лоб. — Это наша единственная посуда, и без нее нам будет труба… Я предлагаю вам, хлопцы, вот что: дорогу в ресторан (он кивнул в сторону занавешенных окон станционного ресторана) по причине финансовых затруднений забудем. Одни административные расходы сожрут там половину наших и без того скудных капиталов. С другой стороны, от курочки Наташиной да и от этого компота в сознании остались сладкие воспоминания. А пополнять желудки до завтрашнего дня чем-либо придется. Это железная необходимость. Как же поступить в таком случае? Думаю — надо обследовать местный базар и там забункероваться продуктами, И дешево будет и сердито. Кто «за»?

…Мы подняли руки, и усатый носильщик, что принял на хранение наш багаж, с удивлением, проходя по перрону мимо, посмотрел на это утреннее голосование.

— Папаша, послушайте! — крикнул ему вдогонку Головацкий. — Когда ваш фастовский базар начинает свою сознательную жизнь?

— Да уже сейчас тетки туда товары понесли, — сказал носильщик. — А солнышко взойдет — зашумит базар на полную мощь.

— Вот и чудесно! — обрадовался Головацкий. — Погребли, ребята, за калориями.

В эту минуту у меня за спиной послышалось:

— Здравствуй, Манджура, ты что здесь делаешь?

Я оглянулся и чуть не вскрикнул от изумления. Передо мной стоял в сером штатском костюме Вукович.

Улыбаясь, Вукович протягивал мне руку. Уполномоченный окружного отдела ГПУ и пограничного отряда из моего родного города, гроза всех шпионов и контрабандистов. Какие новые дела привели его теперь на станцию Фастов?..

— Ну, здоров, Василь. Ты что загордился, рабочим стал, так теперь уже нас, бюрократов, и признавать не хочешь?

Протянул я ему руку, пожал крепко его широкую ладонь и познакомил с остальными делегатами. Когда Вукович узнал, что мы едем на границу от мариупольской комсомолии, он оживился еще больше.

— Да у меня батька на доменных печах мастером работал на заводе возле Сартаны.

— Как фамилия вашего батьки была? — деловито осведомился Шерудилло.

— Петр Маркович Вукович! В революцию от бандитской руки погиб. Ты-то, молодой, его вряд ли помнишь, а старики батьку должны хорошо знать.

— Я сам в доменном цеху работаю, — немного обиделся Шерудилло. — Старые доменщики часто вашего батьку вспоминают добрым словом. Не одного из них он ремеслу обучил.

— Ну видишь, как приятно! — сказал Вукович. — А вы куда собрались, ребята?

— За шамовкой на базар, — сказал Головацкий. — Присоединяйтесь к нам, если нет дел на станции.

— Дела я закончил, а от поезда отбился, — признался Вукович, как-то загадочно улыбаясь.

Что могла означать его загадочная улыбка — я тогда еще не знал, а спросить Вуковича подробнее о «законченных делах» казалось не очень удобно.

Мягкие, проселочные улочки Фастова, окаймленные плетнями, подсолнухами и мальвами, привели всех нас на базар. Чего только не было здесь в ту утреннюю пору: и синенькие баклажаны, и огромные белые грибы с тугими палевыми шляпками, и желтые пузатые тыквы, и оранжевая морковь с пышной ботвой, и налитые соком тугие пунцовые помидоры. Рядом соседствовали корзины груш, сочных слив ренклод, вязки репчатого лука, ожерелья серо-белого чеснока, пирамиды огурцов, розовые стебли ревеня, пучки пахучего укропа.

Торговки зазывали нас на все лады, видимо желая использовать нашу молодость и неопытность для того, чтобы содрать с нас побольше. Невольно мне вспомнилось другое, правда зимнее, утро на «Благбазе» Харькова, где такая же торговка-зазывала накормила меня наперченными, очень вкусными флячками. Года еще не прошло с той поры, как мы, бывшие фабзайцы, уже твердо стояли на ногах, и сколько повидать довелось нам с того туманного и сырого утра в столице Украины!

Тут все было проще, домашнее, да и зелень, выплеснутая в многоцветном обилии на узкие стойки фастовского базара, была удивительно свежей, казалась вот только что сорванной на щедрой украинской земле.

— Ты на вегетарианские предметы не заглядывайся, Манджура, — потянул меня за рукав Головацкий. — Ты не Лев Николаевич Толстой, а литейщик пятого разряда. Сюда мы еще вернемся, а прежде всего покушаем чего-нибудь более солидного, такого, чем косточки наши молодые можно укрепить для будущей жизни. А ну, туда подались! — И он кивнул в сторону мясных рундуков.

…Заодно с лучами утреннего солнца, быстро встающего над поселком, нас встретил там удивительно заманчивый запах домашних колбас, обильно нашпигованных чесноком.

Тушки коричневых, отдающих дымом полендвиц лежали рядом со свернутыми кольцами колбасы, пластами ржавого, сильно посоленного запорожского сала и овальными сальтисонами, называемыми иначе зельцем. А чуть поодаль выстроились торговки молочными продуктами. Лежало перед ними на блестящих листьях от хрена свежее-свежее, с каплями росы, с узорами, насеченными деревянной ложкой, настоящее, домашнее масло. Белели лепешки творога, сохраняя на своей поверхности отпечатки марли, в которой их отжимали, стояли кувшины с ряженкой, с кислым молоком, с густой сметаной, возвышались целые бутыли ряженого молока, покрытого коричневой тугой коркой.