Владимир Беляев – Шум ветра (страница 57)
Со станции шла быстро, почти бежала прямиком по тропинке через сады и огороды. Заскочила домой, торопливо вынула из сундука новый темный платок, чистые ботинки, переоделась. Вздохнув, присела в горнице за столом, положив руки на колени, глядя на стенку, где висели в коричневой деревянной рамочке поблекшие старые фотографии. Под стеклом на пожелтевшем листочке бумаги смутно угадывалась стриженая головка мальчика с торчащими ушами, заостренным подбородком и двумя темными точками глаз. Давно это было, давно.
Антонина шла по селу неторопливым шагом, прямая и строгая, с торжественно поднятой головой. И казалось ей, будто нынче по-особому светило солнце, смирно стояли деревья, тих и приветлив был необычный летний полдень. Прошла мимо школы, мимо сиреневых кустов и свернула на главную улицу, где росли старинные высокие липы и вязы.
Вскоре Антонина вышла на площадь и невольно остановилась, глядя перед собой. На площади точно стояла большая бронзовая фигура солдата. Как же высоко взобрался человек! Каменная подставка у него под ногами, а сам все тянется вверх, будто хочет всю землю окинуть взглядом. Да какой же он из себя? Кто такой? Не разглядеть из-за спины, не узнать.
Антонина подошла ближе, зашла справа. Теперь ей было отчетливо видно, что фигура солдата поставлена лицом к площади и к зданию сельсовета, на котором развевался красный флаг.
Она обошла памятник, чтобы увидеть солдата в лицо. И сразу же с первого взгляда узнала его. Он был в солдатской походной одежде, в шинели, аккуратно подпоясанный ремнем. Точно такой, каким видела она своего Андрея в последний раз, перед отправкой на фронт. Ветер раздувал широкие полы, одна нога солдата была чуть выставлена вперед, будто он сейчас вот сойдет с камня и приблизится к Антонине. В правой руке он держал автомат, а поднятой левой рукой приветствовал весь мир. Голова его поднята кверху, и на улыбающемся открытом лице можно увидеть одновременно черты доброго милого мальчика и отважного сурового солдата. Словом, он был таким, каких все матери после долгой разлуки встречают восхищенным взглядов и говорят:
— Как ты вырос и возмужал, сынок! Стал настоящим мужчиной!
Антонина неподвижно стояла, как вкопанная, сама в эту минуту похожая на памятник, влажными глазами ласково и приветливо смотрела на солдата, стараясь разглядеть в нем и уловить все живые черты. Взглядом и сердцем почуяла радость в поднятой левой руке солдата, решимость и волю в крепко сжатых пальцах правой руки, держащей автомат, твердость и легкость шага, и доброту в улыбке, и непреклонность во взгляде, и удаль в походке, и стать в плечах. Вот же он — весь такой родной и славный Андрюшенька. Андрейка. Сынок…
Не вытирая слез, затуманивших материнские глаза, Антонина медленно опустила седую голову и поклонилась до самой земли.
— Здравствуй, сынок!
Припав на колени, прикоснувшись ладонями к мягкой, сухой дороге, опустив лицо вниз и чувствуя дыхание жаркой земли, солдатская мать тихо плакала.
Когда она вытерла глаза и поднялась во весь рост, все кругом было так, как и прежде. Солдат стоял на своем месте, все так же держал автомат в руке, с доброй улыбкой смотрел на Антонину.
Она отошла от памятника и только теперь увидала, что по бокам цветочной клумбы на скамейках сидят женщины. И все они в новых платках, и все так же, как и Антонина, смотрят на памятник. Антонина подошла к ближней скамейке, женщины приветливо подвинулись, уступили ей место.
Седая старуха с узким лицом, черными густыми бровями, поправляя платок на голове, тихо сказала:
— Смотри, как верно изобразили моего Васю. Всегда он, когда радовался, точно так поднимал левую руку. И чуть прищуривался и смеялся. Теперь вот навсегда будет жить. И мне легче, когда хочу — приду к сыночку.
Другая женщина, с худой длинной шеей, ровным грудным голосом сказала свое, будто и не слышала слов только что говорившей соседки:
— Видать, этот скульптор хорошо знал моего Павлика. Ну прямо как живой. Такой же смешливый и все так же норовит правое плечо кверху вздернуть. Эх, Павлик, Павлик! Ну скажи хоть одно словечко!
— Какой же он Павлик? — удивилась Антонина. — Это мой родной сынок. Андреем звали. Анрюшенька.
Никто из женщин не возразил на эти слова, все продолжали сидеть на своих местах, глядя на памятник неизвестному солдату. И каждая видела в нем то, что хотела видеть.
К скамейке подошла Антонинина товарка Мария, постаревшая, согнувшаяся, опираясь на палку, приветливо заулыбалась:
— Ты моего младшенького, Гришу, помнишь? Так ему же этот памятник поставили. Помнишь, как он, бывало, шутил со мной? Поднимет одну ногу и говорит: «Уйду я, мамка, от тебя. Уйду». А сам не уходит, так и стоит с поднятой ногой. Вот потеха! И теперь, видишь? И теперь не уйдет. Не-ет!
Антонина ничего не отвечала Марии, не отрывая умиленного взгляда от ласковых глаз улыбающегося ей дорогого сыночка.
К скамейкам подходили и подходили другие женщины то с почтением, то с улыбкой, то со слезами смотрели на памятник солдату, и каждая мать кланялась ему, как своему родному сыну.