Владимир Беляев – Шум ветра (страница 5)

— Жаль, что у них нет телефона, — сказал Иван. — Они еще ничего не знают про нас.

— Узнают, — засмеялась Надя. — Все узнают, зашумят, всполошатся, полезут со своими благоразумными советами. Я хотела бы жить на необитаемом острове, далеко-далеко от всех. Чтобы никаких телефонов и телеграфов.

— От кого убегать?

— От скучных, ограниченных людей. Они очень опасные существа. Когда говоришь с ними, не знаешь, что у них на уме. А когда они молчат, то еще страшнее. Ни за что не угадаешь, что они сделают через минуту.

— Людей надо любить. Они достойны этого, честное слово, — серьезно сказал Иван.

— Но ведь не все одинаковы? Как узнать, кто хороший, а кто плохой? Это дьявольски сложно, их миллиарды. Кто может гарантировать, что завтра какие-то злые люди не бросят водородную бомбу в добрых людей, не сдвинут земной шар с его оси и не вызовут непоправимую катастрофу? Почему ты молчишь?

— Я слушаю тебя.

— Я понимаю твои мечты об идеальном человеке. Но кто может поручиться, что человечество не уподобится скорпиону, убивающему самого себя? Заманчиво, конечно, открывать новые и новые тайны природы, покорять стихию, чувствовать себя властелином вселенной. Но хватит ли сил остановиться, если увидишь перед собой пропасть?

Она замолчала. И было слышно обоим и ее и его дыхание. В напряженной тишине бились два человеческих сердца.

— Что же ты молчишь? — спросила она.

Он ничего не отвечал. Нежно гладил рукой ее лоб, мягкие волосы.

— Вот видишь? — тревожно заговорила она. — Вы всегда молчите, когда вам задают серьезные вопросы.

— Спрашивать легче, чем отвечать, — тихо сказал он.

— Боишься ошибиться?

— Я думаю.

— О чем?

— Хочу понять жизнь, чтобы не сбиться с пути, дойти до цели.

— Ты прав. Я понимаю. Жизнь — переменчивая штука. То черная, то белая полоса. Иногда эти полосы так далеко расходятся, что трудно переступить с одной на другую, Надо как следует примериться, изловчиться, чтобы перепрыгнуть и не сорваться в пропасть.

— Верно говоришь.

— Кажется, лет пятнадцать ты работал в шахтах, изучал недра земли, старался проникнуть в неизведанную таинственную глубину. А теперь ты вышел из подземелья, поднял голову, смотришь в небо, приглядываешься к звездам. Тебе тесна земля, высчитываешь расстояние до других миров. Я всегда поражалась таким людям. Странный, одержимый народ. Как охотники терпеливо изучают повадки зверя, чтобы подстеречь его и убить, так и вы пытливо разгадываете тайны природы, чтобы оказаться сильнее стихий, когда наступит час схватки. Вот почему вы не любите шума, молчите. И чем больше узнаете тайн, тем молчаливее становитесь.

— Сегодня я открыл еще одну тайну, — сказал Иван. — Я понял, что трудно жить одному. С тобой будет легче.

— Потому, что я не молчу?

— И потому, что ты умная.

— Этого мало. Надо, чтобы люди понимали друг друга, чтобы они были всегда близкими, а не далекими, как звезды.

— Ты никогда не курила?

— Нет. И не хочется.

— Я все собираюсь бросить, но не могу. Люди внушили себе, что курение успокаивает нервы. А мне кажется, что еще больше нервничаешь, когда накуришься. Особенно по ночам. К утру голова разламывается.

Он загасил окурок и тут же закурил новую папиросу.

— А что ты делаешь? — спросила она. — Чем занимаешься?

— Я не один. У нас большая коллективная работа. Изучаем повадки звезд и планет, как ты сказала.

— На спутнике есть твой винтик?

— Маленький. Но не думай, что в моей работе только романтика и красота…

— Отчего у тебя на лбу шрам?

— Это давно, лет семь назад в автомобильной аварии полоснуло. Чуть было богу душу не отдал. По глупости не знал настоящей цены жизни, ничего не боялся, не дорожил собой. Много кочевал, приходилось жить в горах и пустынях. Нынче здесь, завтра там. Спал где попало, сходился черт знает с какими людьми. Даже имени не успеешь узнать. Как много на свете удивительных людей! Иной раз вспомнишь, даже не верится, что это было со мной. Теперь все это отдалилось, ушло, растаяло, как прошлогодний снег.

— И не коснулось души? — спросила Надя.

— Что не коснулось — ушло. А что задело душу, осталось навсегда. Как шрам на лбу. Если бы можно было вывернуть душу и посмотреть на нее, она, наверное, была бы похожа на старую покрышку от футбольного мяча. Вся побита, исполосована, грубо сшита из мелких клочков. По крайней мере, моя душа такая.

— Нравилась тебе кочевая жизнь?

— Я был доволен. Работал, себя не жалел, других тоже, в тонкости не входил, наверное, многих обидел, потому что был душевно сух и черств. Теперь только понял, что делать полезную для других работу — это еще не все. Осел тоже полезен в хозяйстве, но он все равно остается ослом.

— А в чем же смысл твоей жизни?

— Это самый сложный вопрос. Ты знаешь ответ?

— Я тоже ищу, — сказала она.

— Но не думай, что заниматься полезным для людей трудом — это мало. Нет, это много, громадно. Я знаю это, а все же хочу чего-то большего. Поэтому всегда ищу и буду искать до конца. Чтобы быть не только работником, но и человеком. Видимо, смысл жизни в том, чтобы не только принести пользу людям, но и насладиться радостью бытия.

— Обязательно взять плату за труд? — тревожно спросила Надя. — Мы — вам, вы — нам?

— Не в этом смысле, — сказал он. — Тут совсем другое дело. Можно быть отличным слесарем или инженером, но отвратительным отцом своих детей. Поняла? Как тебе лучше объяснить? Возьмем ученого. Он расщепляет атомное ядро, высвобождает исполинскую энергию, двигает вперед науку. Всем жертвует во имя работы, пренебрегает своим личным счастьем. Хорошо это? Сразу не скажешь. Если этот ученый любит людей и делает все для их счастья, это, безусловно, хорошо. Но если он любит только себя, свои открытия, свой ум, не думает о людях и глубоко равнодушен к их судьбе? Для чего живет? Лишь бы восторжествовала его научная идея, и все равно — какая?

Он нервно сжал кулак и тряхнул им в воздухе.

Она с облегчением вздохнула.

— Скажу откровенно, я боялась, что ты тоже такой. Бьешь в одну точку, ничего вокруг себя не желаешь ни знать, ни видеть, несешься в какой-то трагический тупик, несмотря на самые добрые и оптимистические надежды.

— Проиграет тот, кто идет вслепую или слишком нервничает, теряет контроль над собой. Так бывает во всяком деле. Это отвратительно, когда человек сам убивает в себе вей человеческое. Чего же он стоит тогда?

— Молчи! Молчи! — закричала она, закрывая свои уши ладонями.

— Что с тобой?

— Голова разрывается от проблем. Я хочу на необитаемый остров, — повторила она свою фразу, которую он уже слышал. — С ума сойдешь, если думать и искать на все ответы.

— А если не думать и не искать? — спросил он. — Как жить?

— Я не знаю. Ты знаешь? Ответь же! Волком выть от отчаяния?

— Оставаться с людьми, — спокойно сказал он. — Не нужно необитаемого острова. Он не спасет. Это для трусов.

— Неправда! Я люблю жизнь. Кипучую, шумную, суматошную, как в летний дождливый день с грозой и радугой.

— А зачем же остров?

— К черту! Это я плохо придумала. Хочу среди людей, с тобой, с друзьями, со всеми. Люблю жизнь! Люблю!

— И я. И миллиарды людей на земле любят жизнь. Люди любят свою родину, свои обычаи, свой общественный строй. И почти все, кроме этого, любят в жизни еще что-то свое, личное, дорогое своему сердцу. Любят ловить рыбу, рубить дрова, пахать землю, плавить металл, наблюдать за звездами, встречать рассвет, ходить босиком по росе, выращивать плоды, ходить по горам, собирать цветы, играть в шахматы. Иметь детей, петь песни, купаться в море, ходить на охоту, косить траву, пировать с друзьями, работать, уставать, нежиться.

— Перестань, — сказала она. — Так можно говорить до утра.

— Еще одно слово скажу. Любить, любить таких, как ты.

Она засмеялась и прижалась к нему. Он стал целовать ее. Целовал губы, щеки, глаза, шею, руки, платье, волосы.

— Пусти, — тихо сказала она. — Мы сошли с ума и говорим черт знает какие глупости. Но если уже начали, дай скажу, а то забуду. Одна такая мысль, которая мне часто приходит в голову.

— Какая?

— Это даже не мысль, а ощущение. Когда я думаю о своей жизни, мне кажется, что она похожа на долгое плавание. Все время плыву, рассекаю волны, взмахиваю руками, отдыхаю и снова плыву. Страшно хочется увидеть берег. Безумно хочется, чтобы наконец где-то впереди сверкнула полоска земли. Желтая, песчаная коса, или серые уступчатые скалы, или высокие сосны над обрывом. Пусть как-нибудь по-другому, но увидеть бы берег. Скорее увидеть. Иногда кажется, что этот желанный берег уже мелькал впереди и снова исчезал. Опять надо было плыть, плыть, несмотря на то, что берег не виден, а сил не хватает. Плыть надо, как бы ни было тяжело, потому что иначе утонешь и никогда не увидишь берега. Никогда не ступишь ногой на твердую надежную почву. И всегда такое напряженное состояние, будто вот-вот, сейчас, через минуту, или завтра на рассвете сверкнет вдали твой берег, именно тот самый, к которому ты стремишься. А с тобой так бывает?

— Кто-то стукнул калиткой и поднимается по лестнице, — сказал Иван. — Торопливые мужские шаги.