Владимир Беляев – Шум ветра (страница 11)

— Вам-то что за печаль? Скамейки жалко? Так не ваша, казенная.

Женщина укоризненно покачала головой.

— По мне, хоть ночуй, хоть пропишись тут навечно. Зачем обижаться? Сиди.

Она с достоинством отошла, потом обернулась, и ее глаза внезапно встретились с виноватыми глазами девушки.

— Извините, — сказала девушка. — Я не со зла.

Глаза ее вдруг заморгали, стали наливаться слезами. Губы вздрогнули, лицо покраснело.

Женщина в синем халате вернулась назад, подошла вплотную, склонилась к девушке, внимательно посмотрела в глаза:

— Да ты того, дочка, испугалась? Знобит тебя? Она добрым взглядом смотрела на девушку, участливо кивала головой.

— Поверь мне, милая, я двадцать семь лет работала нянечкой в акушерском отделении, по глазам научилась определять эту бабью болезнь. Ты же беременная, доченька. Вот тебе мое честное слово.

Катя еще больше смутилась и покраснела.

— Что вы такое плетете? Кто вас просит?

— Эх, милая. Думаешь, люди глупее тебя, не увидят? И что ты боишься? Это же святое дело для женщины — родить дитя. Счастье великое, а ты убиваешься.

Катя схватила за руку незнакомую женщину, стараясь владеть собой, тихо спросила:

— Помогите мне найти врача. Не хочу я ребенка. Не могу, не имею права. У него не будет отца.

Женщина подсела к девушке, погладила ее дрожащие плечи, прижала к своему большому телу.

— Не торопись, милая, успокойся. Нельзя сгоряча. Подумай как следует, все пройдет, все на свои места станет.

— Скажите, пожалуйста, как мне найти врача? — твердила девушка. — Я заплачу, у меня есть деньги.

Женщина с укором покачала головой.

— Глупая ты, бестолковая. Не об деньгах думай, в жизни есть подороже вещи. Себя искалечишь и душу живую погубишь. Здешняя ты или приезжая?

— Никого у меня тут нет, чужая я.

— Куда ехать-то хотела?

— Не знаю. Ничего я не знаю. Не хотите помочь, я и без вас найду больницу.

Катюша отстранила женщину, поднялась со скамейки. Потянулась за чемоданом.

— Постой! — остановила ее женщина. — Не дури. Твоя обида сейчас тебя куда хочешь толкнет, хоть в омут глубокий, хоть в петлю или под колеса на рельсы. Совладать с собой надо да подумать, может, и горя-то никакого нет. Женщине самой природой определено рожать детей. За это благодарят, а не казнят, как ты думаешь.

— Пусть другие рожают, а я не хочу. Всю жизнь мучиться, врать про отца, изображать его честным человеком, когда он мерзавец.

Женщина взяла ее под руку, осторожно повела.

— Пойдем, голубушка, пойдем. Есть еще время подумать, опомниться. Думаю, нет и трех месяцев? Так ли?

Катюша с изумлением вскинула на женщину темные глаза, со злостью сказала:

— Откуда вы знаете? Три месяца. Ровно три.

— Ну вот и славно. Время потерпит. Несколько дней еще можно.

— Отведите меня к врачу, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Женщина не выпускала из своих рук легкий чемоданчик девушки, настойчиво приговаривала:

— Если так хочешь, пойдешь к врачу. Сама отведу, у меня есть знакомая, в городской больнице работает, хорошая женщина, рядом живет. Завтра заявимся к ней, все расскажем, а нынче пойдешь ко мне, переночуешь, чаю попьешь, выспишься, успокоишься.

— Куда вы меня ведете? — спросила Катя, шагая за женщиной по освещенной улице, обсаженной высокими тополями.

— Да в мой же дом, говорю тебе. Вон там за серым забором кирпичные стены. А рядом, в старинном доме с колоннами, как раз та самая докторша живет, про которую давеча сказывала, соседи мы с ней, двадцать лет как одна семья…

Катя покорно пошла.

В сумерках они пришли в квартиру Варвары Прокофьевны (так звали женщину в синем халате). Хозяйка торопливо накинула на седую голову чистый цветастый платок, метнулась от зеркальца к порогу, сказала своей гостье:

— Ты посиди тут, послушай радио, что ли, а я сбегаю к Марусе Ковалевой, к докторше. Она на дому с такими, как у тебя, делами не принимает, говорит, пускай, мол, в больницу приходят, так я насчет завтрашнего утра и договорюсь. Чтобы без талончика тебя приняла и без очереди.

Присев на старом диванчике, Катя молча кивала головой, соглашалась на все. Она почувствовала себя какой-то беспомощной и бессильной, чего раньше с ней никогда не было.

— Как зовут-то тебя? — спросила женщина, толкая дверь плечом, собираясь уходить.

— Катериной Блинковой. Катей.

— А меня Прокофьевной. Варвара Прокофьевна, значит. Ну, не скучай, я в один миг.

Время шло медленно. В чужой комнате, где-то в темном углу, размеренно постукивали часы. За окном подвывала собака, легкий ветерок тихо раскачивал открытую форточку.

Катя прилегла на диван и незаметно уснула.

Ночью Катя проснулась, беспокойно ворочалась на скрипучем диванчике и до самого утра не могла уснуть. Все думала, как теперь быть, как лучше сделать? Перебрала в голове все возможные варианты, готова была вскочить и бежать на вокзал, вернуться в поселок газовиков к девчатам, в свою бригаду.

«Что я, в самом деле, убиваюсь? Расскажу подружкам всю правду, и делу конец. И ребеночка сообща воспитаем, чего тут такого? Дело житейское, человеческое».

Но что-то удерживало ее на месте, она не торопилась поддаться новому чувству, будто спорила с самой собой.

«Вернуться брошенной и оскорбленной? — думала она. — Ни за что! Пусть лучше никто не знает о моем несчастье. Перенесу одна свою судьбу. Надо избавиться от ребенка, и все. Другие же делают так? Не я первая.

Она утвердилась в этом решении и на утро без колебаний пошла с Варварой Прокофьевной в больницу.

День был безветренный, в высокой синеве неба сверкало яркое солнце, щедро согревало землю, хотя оно уже не было таким знойным и жарким, как в летнюю пору. С приходом сентября в воздухе разливалась прохлада, с деревьев слетали желтые листья и, как ленивые птицы, привыкшие к людям, кружились над головой, опускались у ног на траву, на пыльные дорожки, утоптанные дворы и мощеные тротуары. Больница стояла в глубине тополевого парка, и Кате с Варварой Прокофьевной пришлось долго идти по широкой старинной аллее, вдоль высоких столетних деревьев. Кругом была тишина, только где-то насвистывали птицы и сухие листья шуршали под ногами.

Но вот и больница. Каменные ступени, тяжелая деревянная дверь. Длинный, пустынный коридор.

Катю ввели в кабинет и закрыли дверь, она оробела и растерялась, стала оглядываться по сторонам, будто боялась остаться одна. Из-за ширмы вышла высокая женщина с белым узким лицом, заулыбалась, прищурила голубые глаза, просто сказала:

— Проходите, пожалуйста. Вот сюда. Садитесь.

Катя взглянула на женщину, внезапно смутилась и покраснела. Бывает же такое на свете, случается как в сказке. Эта женщина оказалась знакомой Кате. Она часто приезжала в поселок газовиков, давала консультации в поликлинике и раза два проводила беседы с молодыми работницами. Катя ходила на эти беседы, внимательно слушала советы врача. Эту женщину звали Мария Ивановна, кажется — Ковалева. Точно же — Ковалева. Катя отчетливо вспомнила, как на дверях нового дома висело объявление: «Беседа врача Ковалевой: советы молодым матерям».

— Здравствуйте, — выдавила наконец из себя Катя, кивнула головой.

— Ну-ка, беглянка, рассказывай все по порядку, — сказала Мария Ивановна, усаживая перед собой смущенную девушку.

Катя виновато смотрела на Марию Ивановну, глаза ее повлажнели, верхняя губа нервно дергалась, покрылась каплями пота.

— Отставить слезы, держись молодцом.

Мария Ивановна разглядывала девушку.

— А мы, кажется, с тобой где-то встречались.

Девушка нерешительно кивнула:

— Н-не знаю. Ничего я не знаю.

Докторша дружески улыбалась.

— У тебя такие приметные лучистые глаза, что один раз увидишь, никогда не забудешь. Ты летом была на моей беседе. В поселке газовиков?

Девушка вытирала вспотевший лоб платком, закрыла лицо, молчала.