Владимир Беляев – Кто не боится молний (страница 75)

Люди обступили Емельянова. Одни с восторгом, а другие со сдержанным недоверием ожидали, когда он включит станок и начнет работать. Надевая поверх костюма предложенный ему синий халат, Емельянов весело окинул взглядом присутствующих, и его глаза встретились с острым, испытующим взглядом старого мастера Карла Гаука, который, как помнит капитан, всегда и ко всему относился с подозрением. И Емельянова обрадовало предчувствие того, что через несколько минут он одержит еще одну победу над этим упрямым стариком. Он уверенно подошел к станку, спокойно включил его и принялся обрабатывать деталь, дав знак Зайделю, чтобы тот засек время.

В десятках рук сверкнули часы, и глаза присутствующих стали остро следить то за работой Емельянова, то за бегом часовой стрелки. Деталь, на обработку которой здесь на заводе лучшие мастера тратили более двух часов, была готова ровно через двадцать три минуты! Это произвело сильное впечатление на всех и даже на старого мастера Гаука, который тут же достал микрометр и, измеряя деталь, ни к чему не мог придраться. В заключение он сокрушенно почесал затылок и пожал руку Емельянову, как побежденный боксер пожимает руку своему партнеру-победителю.

Рабочие обступили Емельянова, оживленно расспрашивали его и охотно рассказывали о своих делах.

Через два дня, когда Емельянов осмотрел весь город, поговорил со многими старыми знакомыми, обербургомистр Конрад Зайдель прощался со своим другом.

За городом они покинули машины и километра три шли пешком, все никак не могли расстаться и наговориться. Наконец, взошли на подъем, откуда был виден весь город, раскинувшийся в зеленой долине. Друзья остановились, еще раз посмотрели на долину, на город, с чьей судьбой была связана их судьба, и протянули друг другу руки.

— Что же ты мне скажешь на прощание, товарищ Эмиль Ян? — спросил Зайдель, с волнением ожидая оценки своей работы.

— О городе и ваших делах? — угадал его мысли Емельянов.

Зайдель кивнул:

— Да, да, о наших делах. Прежде всего о делах.

Емельянов сжал руку Зайделя и, поглядев в его глаза, добро улыбнулся, крепко обнял обербургомистра за плечи, как много лет назад при первой встрече, и так же бодро и одобрительно, как тогда, сказал:

— Я очень рад за ваш народ, товарищ обербургомистр. Отлично идут ваши дела. Желаю дальнейших успехов!

Они крепко обнялись, долго не отпуская друг друга, и поцеловались на прощание.

И пока машина Емельянова уходила вдаль, к синему горизонту, Зайдель все стоял на холме и смотрел вслед, с грустью и радостью думая об этом удивительно сильном и добром человеке.

ВЕРОЧКИНО ЛЕТО

— Ну, вот и закрылся, — сказал Иван Карпович, слегка нажимая коленом на крышку желтого дамского чемодана. — Очень удобная штука: вместительный и нетяжелый. Попробуй!

Он легко поднял чемоданчик и протянул его Вере.

— Хорошо, папа. Я вижу, какой он легкий. Поставь, пожалуйста, на стул.

Не дотронувшись до чемоданчика, Верочка выскочила в прихожую и тут же вернулась с плащом и зонтиком в руках.

— Вот я и готова. Всё!

Она еще раз оглядела себя в зеркале, поправила поясок на пестром цветном платьице, присела на стул, как бы говоря всем своим видом: «Теперь можно идти на вокзал».

— А ты не забыла темные очки? — спросила Верочку полная женщина лет сорока, сидевшая на тахте со скучающим, но терпеливым видом. — Ты все-таки приедешь из Москвы, на тебя будут все смотреть.

— Я взяла очки, — ответила Верочка.

— А телеграмму отправила?

— Отправила.

— Ну вот, Верочка, — наставительно сказал отец. — Пожалуйста, не забывай, что ты теперь взрослая и, может быть, это последнее твое вольное лето. В августе к началу занятий в институте вернешься в Москву, и начнется твоя новая жизнь, дочка. Тогда наверняка прощай всякие поездки, а тем более — к бабушке.

— Ты уже говорил мне об этом, папа. Мы опоздаем на поезд.

Пухлая женщина, мачеха Верочки, с неожиданной для ее комплекции резвостью поднялась с тахты, заулыбалась и, обнимая Верочку, прислонилась губами к щеке.

— Счастливого пути тебе, девочка. Будь умницей и не сердись на папу. Он всегда хочет тебе добра. Поцелуй за нас бабушку и передай ей большой, большой привет. Ты вызвал такси, Ваня? — спросила она мужа.

— Да, конечно. Идемте.

Отец поднял чемоданчик, мачеха взяла из вазы купленные накануне цветы, одобрительно оглядела красивую, легкую и возбужденную Верочку, которая в последний раз остановилась у зеркала и нетерпеливым жестом поправляла прическу. Верочка взяла в руки зонтик, плащ, красную сумочку и первая направилась к выходу. Все трое поехали на вокзал.

В этот предвечерний час на улицах было много машин. Они двигались, почти прижимаясь друг к дружке лакированными боками, замедляя ход и задерживаясь у светофоров в ожидании зеленого света. Вырвавшись из одного затора и пробежав несколько кварталов, машины попадали в новую ловушку и снова приостанавливали свой бег перед красными светофорами, как перед неотвратимой судьбой.

Иван Карпович был заметно расстроен и говорил с дочерью виноватым и сбивчивым тоном. Напоминал Верочке, чтобы она не открывала на ночь окно в вагоне и не поднимала сама чемодан на третью полку, так как он тяжелый. Раза два сказал ей, что курица лежит в правом углу чемодана в пергаментной бумаге, а лимон положен сверху на полотенце. Говорил еще о чем-то таком же незначительном и пустячном и не мог скрыть своего волнения.

А волновался он потому, что ему хотелось сказать дочери совсем другое, что мучило его многие годы и что теперь следовало бы знать Верочке. Отпуская дочь на несколько недель в тот город, где он когда-то провел лучшие годы жизни, где он полюбил и женился, где родилась Верочка, где теперь живет одинокая Верочкина бабушка и где на городском кладбище покоится прах Верочкиной матери, Иван Карпович хотел сказать дочери нечто важное, глубокое и человечное, что необходимо было наконец сказать. Но и теперь он не решался говорить об этом, так как стеснялся своей второй жены, боялся оскорбить ее выражением доброго чувства по отношению к тем людям, которых когда-то любил и продолжал любить и теперь.

Иван Карпович на минутку умолк и добрым взглядом смотрел на Верочку. Потом откашлялся, словно прочищая горло, и снова заговорил:

— В общем, ты, Верочка, объясни бабушке, что я никак не мог к ней приехать. Ты же сама знаешь, как я занят. Дела в Москве, бесконечные командировки, так и проходит время. Скажи, что я очень хотел приехать, давно собирался, да вот никак не выберусь. Пусть бабушка не обижается на меня, будет посвободнее время, обязательно приеду. Я же знаю, что надо приехать.

— Хорошо, папа, я все объясню.

Иван Карпович покосился на жену, которая слушал его слова с должным тактом.

— А бабушка у тебя оригинальная, — продолжал Иван Карпович спокойным голосом. — Прямая, резкая старуха, но человек доброй души. Ты не обижайся, когда она будет ворчать и выговаривать, это у нее такая манера. В общем, ты повнимательней относись к ней, Верочка. Бабушка любит людей, ты ей понравишься. Поживешь там недельки три-четыре и возвращайся домой. Тебе нужно еще осмотреться, приготовиться к вступлению в новую жизнь. У тебя есть характер, воля, ум. При твоих данных можно пойти далеко. Верно? — Отец с искренним одобрением засмеялся и похлопал ладонью по плечу дочери. — Так ведь, Верунчик?

— Не знаю, — пожала плечами Верочка. — Я еще ничего не решила, папа. Думаю, что не пропаду, сумею разобраться в жизни.

— Это самое главное — разобраться в жизни, — подхватил отец. — Школу ты закончила успешно и дальше пойдешь не хуже. Верно?

— Мы приехали, папа, — сказала Верочка и первая вышла из такси.

...Когда поезд тронулся и, набирая скорость, понесся к югу, Верочка долго стояла у окна, все смотрела на Москву, уходящую в сиреневый сумрак летнего вечера. Москва! Милый, любимый город! Как грустно расставаться с тобой!

Верочка вернулась в купе и сразу же легла в постель. Было уже темно, почти все пассажиры спали. Верочка лежала с открытыми глазами и думала о предстоящей встрече с бабушкой, с которой Верочка рассталась, когда была ребенком, и не виделась тринадцать лет, с тех пор как умерла Верочкина мать, Зинаида Васильевна. Давно все это было, и Верочка не может отчетливо вспомнить ни мать, ни бабушку. По рассказам отца она знает, что ее мать умерла во время войны в лесу, в партизанском отряде, где была тяжело ранена в бою с фашистами.

Верочка не помнит никаких подробностей тогдашней военной жизни в городке, но из воспоминаний отца знает, что ее мать была врачом и не уехала из города, захваченного врагами, потому что не могла оставить раненых советских людей. Она вылечила раненых, переправила их к партизанам и сама ушла партизанить. Верочка часто думает о матери, и ей всегда кажется, что и она не могла бы поступить иначе.

Отец воевал в те дни далеко от родного дома, оборонял Ленинград. Ему всегда казалось, что жена сделала без него какой-то неверный шаг и потому погибла.

«Был бы я здесь, все было бы иначе», — говорил он своей теще, когда после войны вернулся в родной город, хотя и понимал, что это ничего не изменило бы в судьбе его жены. Ему очень хотелось верить в возможность спасения жены, и он как бы сердился на кого-то, кто не сумел ее уберечь.