Владимир Беляев – Кто не боится молний (страница 54)

— Можно задать вопрос мальчику?

— Прошу вас, — сказал директор Дома культуры. — Пожалуйста.

В предпоследнем ряду поднялся высокий стриженый парень в свитере.

— А как обстоит проблема с фигурным катанием? Это что же — в самом деле или трюк.

Все притихли, ждали, что ответит мальчик.

— По-настоящему, сам катался. Я же умею, все знают.

— Точно? — переспросил парень в свитере.

— Конечно. Вот будет мороз, приходите на детский каток, сами увидите, как я катаюсь.

— Он умеет, — зашумели школьники в зале. — Это он сам.

— Тогда молодец, — с одобрением сказал парень. — Очень хорошо.

В другом конце зала поднялся пожилой мужчина в очках.

— А с лошадьми как? И с ружьем?

Саша неожиданно встретился с взглядом остроносой женщины в первом ряду, прочитал в нем какое-то недоброе сомнение. Кто-то еще недоверчиво покачал головой. Сашу стало разбирать желание похвастаться своим умением. Он откашлялся и смелее, чем в первый раз, стал отвечать.

— А что тут особенного? Деревенские мальчишки с малолетства верхом ездят. И меня научили колхозные охотники и наездники. Конечно, сначала шлепался на землю, шишки на лбу ставил, а потом освоил.

«Сейчас начнет хвастать», — подумала Мария Павловна и молча взглянула на Глеба Борисовича. Он тоже волновался.

— Я еще не ответил на первый вопрос, — продолжал Саша громко и четко. — Так вот какое дело. Волки эти не все волки. Которые со мной дрались, хватали меня за ноги и бросались на лошадь — это немецкие овчарки, ученые собаки. Учил их Аркадий Гурьевич Ростовский.

— Вон какие штуки! — разочарованно бросил реплику кто-то из зрителей.

Саша сделал паузу, потом продолжал:

— А те волки, которые морды зубастые скалят и по-настоящему грызутся, это всамделишные, живые. Их снимал оператор Михаил Ефимович, вот он здесь сидит и все подтвердить может.

Михаил Ефимович, улыбаясь зрителям, поднялся с места.

— Саша все правильно говорит, товарищи! — подтвердил он. — Вот молодой человек сомневается, стоит ли снимать ненастоящих волков? А что же нам было делать? Отдать школьника на растерзание живым волкам? По-моему, и так хорошо получилось, убедительно. Правильно я рассуждаю?

Зал ответил ему дружными аплодисментами.

Когда шум затих, молодой человек с непокорной шевелюрой сказал:

— Я не потому вопрос задал, что плохо снято. Я хотел знать правду.

— Саша сказал истинную правду, — заверил Михаил Ефимович.

— Зачем же скрывать? — удивился Саша. — Надо честно говорить, как есть.

Опять раздались аплодисменты, и теперь к ним присоединился Глеб Борисович, с особым усердием и удовольствием похлопывая своими сухими старческими ладонями:

— Молодец Саша, — сказал старый учитель Марии Павловне, — выдержал испытание, не соврал ради славы.

На новой трассе

С тех пор прошло немало времени. О Саше писали в газетах, печатали фотографии в журналах, корреспонденты красочно расписывали всякие истории о том, как Сашу открыли для кино и как он снимался. Кое-где помещали даже фотографии, на которых Саша был снят в кругу семьи, и подробно расписывали, как мальчика воспитывали простые родители: ткачиха-мать и железнодорожник-отец. И теперь еще в некоторых кинематографических журналах можно встретить кадры из фильма «Кто не боится молний», узнать Сашу в роли мальчика Пети, жителя далеких степей Казахстана. Не оправдались опасения Бориса Лукича, что критики встретят его картину дубинкой. Четырнадцатый фильм этого режиссера, как и многие другие, оказался счастливым, его до сих пор не забывают, часто упоминают даже в серьезных статьях и демонстрируют на экране.

А Саша? Что стало с ним? Как сложилась его дальнейшая судьба?

Саша Соловьев не стал ни артистом кино, ни мастером конькобежного спорта. Время шло, Саша взрослел и все больше и больше отдавался новому увлечению, а вскоре твердо и окончательно решил стать летчиком. И когда он вспоминал о своем участии в съемках фильма, перед ним ярче всех возникал образ летчика Павлова, созданного артистом Афанасием Николаевичем, и настоящего боевого авиатора Анохина, героя Отечественной войны, смелого пахаря неба. Ни один человек, и тем более сам Саша, не подозревал, какое влияние на его жизнь окажет встреча с кинематографическим героем и с живым летчиком на маленьком степном аэродроме, в домике с желтыми ставнями. Любовь к таким людям постепенно перенеслась на их профессию, на самолеты, на небесный простор, — словом, на все то, что связано с крылатой жизнью и делами авиатора, рыцаря неба, человека-птицы. Желание стать летчиком заслонило все прежние увлечения Саши. Он мучился оттого, что время шло медленно, и с нетерпением ждал, когда вырастет и сможет осуществить свою мечту.

После окончания школы Саша поступил в аэроклуб, а потом добился приема в летное училище. Так он снова попал в степь, но не в Казахстан, а на широкие просторы Заволжья.

Недавно Саша приезжал в Москву, встретился с директором школы Глебом Борисовичем. Старик обрадовался, целый вечер не отпускал Сашу, все вспоминал школу, многочисленных учеников.

— Ты, пожалуй, будешь первым летчиком из моих учеников, — говорил ему старый учитель. — Как ни странно, а до сих пор среди моих учеников не было ни одного летчика. Кем только не стали ребята, а в летчики никто не вышел.

Глеб Борисович с гордостью смотрел на Сашу, словно это был его родной сын или внук.

Старый учитель проводил своего ученика за калитку, простился с ним и долго смотрел, как Саша уходил все дальше и дальше.

Складный и стройный, в красивой летной форме, юноша шагал по Москве, дружелюбно всматривался в веселые лица бойких мальчишек и девчонок, которые играли у школьных оград, в переулках, зеленых дворах и оглашали город неугомонной веселой разноголосицей.

РАССКАЗЫ

Я ОСТАЮСЬ СОЛДАТОМ

Через десять минут я ухожу на передовую.

Уже три дня, как я на фронте, но еще не слышал ни одного выстрела. Мы не выходим из землянки. Молча сидим у печки, обдумывая свою жизнь.

В вагоне нас было сорок человек — сорок новобранцев. Когда мы ехали к фронту, мы тоже молчали и думали. Смотрели сквозь замерзшие окна на поля, на леса, на города. Смотрели таким взглядом, будто уходили из этого мира навсегда.

Теперь я привык к этой мысли, и мне кажется, что я уже ушел в другую жизнь. Вернее, ушел от прежней жизни, но никуда еще не пришел. Сижу у порога и жду.

Сейчас, когда мне сказали, что через десять минут мы пойдем на передовую, я понял, что ни о чем не успел подумать как следует. А теперь уже поздно, всего не передумаешь, а о чем-нибудь одном — не стоит.

Кончились десять минут.

Мы идем по снегу в редком лесу между соснами. Нас четверо. Кроме личного оружия и вещмешков мы несем на передовую пачки свежих газет. Я несу еще одну вещь, которая на войне совсем лишняя: через плечо у меня висит фотоаппарат «лейка».

Мы прошли один километр, два, три. Товарищи заставляют меня пригибаться, потому что я очень высок ростом. Это меня пугает, и я что-то говорю им шепотом, а они смеются надо мной, говорят громко и спокойно. Но я все равно не решаюсь говорить громко. Они смеются. Впереди на снегу я вижу черную точку. Кто-то кричит: «Ложись!» И я сразу падаю на снег.

Мы осторожно подползаем к черной точке и вскоре различаем в ней лежащего человека. Человек слегка засыпан снегом, мертвый...

Я долго пересиливаю себя, чтобы посмотреть на труп. Я никогда до этого не видал человеческого трупа.

Наконец открываю глаза и смотрю на лицо мертвого. Оно неподвижно, но, словно живое, смотрит на меня знакомым взглядом. Я цепенею от непонятного чувства, которое охватывает меня. Да, я теперь узнаю: это мой сосед по вагону, с которым мы ехали сюда три дня назад.

Мы идем дальше. Я ничего не замечаю и думаю только о том, что этот человек такой же, как и я, и что, собственно, я так же могу сейчас умереть. Да, я должен умереть именно сейчас, потому что он был моим соседом. Я чувствую, как в горле у меня появляется твердый комок, и мне становится невыносимо душно. Я зарываюсь лицом в снег и теряю сознание.

Очнулся я в теплой землянке. Это была не та землянка, из которой мы ушли. Мои спутники здесь, но и другие, чужие, люди окружают меня. Они не сразу замечают, что я очнулся. Наверное, я долго лежал в забытьи и надоел им. Я открываю глаза, поднимаю голову. На меня посмотрел только один человек, позвал кого-то. Остальные не обращают внимания. Я сразу вспоминаю, что случилось со мной. Меня, наверное, донесли сюда товарищи. Я пробую подняться на локти, но не могу. Прямо передо мной стоит девушка с веселым лицом и протягивает мне стакан.

У меня мутится в глазах, кружится голова. Но на этот раз не от страха, а от стыда. Мне стыдно, что я лежал в обмороке, а девушка приводила меня в сознание.

Она подхватывает одной рукой мой затылок и подносит к моим губам стакан.

— Пей, — говорит она. — Это поможет.

Я жадно пью, не чувствуя никакого отвращения. Я сразу узнаю, что это водка, хотя раньше никогда не пил ее. Я выпиваю стакан водки легко, как стакан чаю. Жгучая влага разливается по моему телу, и через несколько минут я встаю на ноги. Бойцы, находящиеся в землянке, занимаются своими делами. Я стараюсь скрыть волнение, но это мне не удается. От сильного нервного потрясения я весь дрожу и ничего не могу сделать с собой. Одна только девушка смотрит на меня. Она понимает, что со мной происходит. И мне стыдно перед ней. Я начинаю ходить по землянке, но едва прошелся два раза, как ноги мои ослабевают, и я опускаюсь на пол в углу. Вслушиваюсь в разговоры и крики, пытаюсь понять, о чем говорят люди. Кто-то выкрикивает чью-то фамилию, этот крик подхватывают другие и повторяют несколько раз, ходят по землянке, хлопают дверью. Мне эта фамилия кажется знакомой, и я успокаиваюсь оттого, что наконец-то слышу понятные мне слова.