Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 6)
— Побоялся Берлин брать? — пошутил Мономах.
— И ничего не побоялся. А зачем? Настанет время — Киев возьмем. Это — дело!
— Для чего же Хмара отпустил сразу столько хлопцев? — наивно спросил Орест. — А кто за наше дело будет драться?
— Кто тебе сказал, что они насовсем отпущены? — косясь на новичка, заметил Стреляный. — Они, брат, к нашему делу крепкой ниткой пришиты. Живут себе по разным городам и селам под чужими фамилиями, вынюхивают все, что надо, а когда нужно будет, Хмара ту ниточку и дернет. У него, брат, в бутылке, что в тайнике хранится, все их фамилии и адреса переписаны, все их «псевдо», даже фотокарточки некоторых есть…
— Вот этого я малость не понимаю, — сказал, выбрасывая с облегчением последнюю карту, Мономах. — Как можно такую важную тайну в земле хранить? Найдет какой-нибудь пацан эту бутылочку, снесет ее чекистам и — хана: всех наших Олегов переловят, как куропаток…
— Не переловят! — сказал Стреляный. — Попробуй, подойди к этому тайнику — заминирован он! Один Хмара знает как.
Чуть приоткрыв один глаз, лежал и внимательно слушал разговор бандитов Березняк.
— Тише ты, конспиратор! — цыкнул на Стреляного Смок и кивнул в сторону, где лежал геолог.
— А что? — возразил Стреляный, — Все равно. — И он сделал руками крест, — Отсюда ему выхода нет — слышит или не слышит. Кто наше расположение увидел — быстро травой порастет!
— …Эх, скоро зазеленеет все вокруг, — стараясь замять разговор, протянул Мономах, — пошлют нас отсюда за продуктами, а я заскочу к своей Маричке в Богородчаны…
— Пока ты до своей Марички доберешься, морду солнцем подкрась, — буркнул Стреляный, — а то белый, как известь. Любой «ястребок» догадается, где зимовал.
— А прикажет Хмара этого караулить, — кивнул в сторону геолога Джура, подтрунивая над Мономахом, — останешься тут, и кто-нибудь другой вместо тебя к Маричке залетит.
Видимо задетый за живое этим намеком, Мономах встал, заглянул в угол, дал знак — он, мол, спит — и протянул:
— И чего возятся с ними? Давно бы пора туда, откуда начинается хвост редиски! Самим жрать нечего.
— Хмара хочет выведать от них все, что они знают, — сказал Джура. — Они, геологи, немало по свету поболтались. Рядом с американским посольством в Москве учились, а ты знаешь, как это важно для нас, когда мы второй год без связи…
— Да, Хмара что-то комбинирует, — согласился Стреляный. — Меня вчера вызвал, спрашивает: «Сумел бы ты, друже, до Корца добраться?..»
Вверху раздался стук, и открылось отверстие люка. По лесенке в бункер стал спускаться один из личных охранников Хмары, боевик по кличке Реброруб, длиннорукий, курносый детина с автоматом на груди, в немецких ботинках на толстой подошве, до колен зашнурованных телефонным проводом.
Смок незаметно смахнул со стола карты. Все вскочили, думая, что за Реброрубом проследует Хмара, но пришелец махнул рукой, чтобы садились, а сам, проходя в угол, где лежали геологи, толкнул носком ботинка в бок Березняка и закричал:
— А ну, вставай!..
Березняк, пошатываясь, встал. Реброруб кивнул Стреляному, чтобы тот шел с ним. Стреляный снял с пирамиды автомат, зарядил его, подвесил к поясу гранаты и первым поднялся по лесенке. За ним подталкиваемый снизу кулаками Реброруба, кое-как цепляясь связанными руками за перекладины, полез Березняк.
— Ну, от одного квартиранта избавились! — с облегчением сказал Мономах.
— Как же они высмотрели бункер наш? — протянул Джура, когда крышка люка захлопнулась. — Казалось, никакая собака не обнаружит!
— А ты помнишь, когда летом сорок четвертого мы собирались яму рыть для него, Хмара хотел оттянуть бункер подальше от поточка, чтобы сыро не было. А тот инженер немецкий, что в чертежи все заглядывал, настоял, чтобы часть течения пустить под полом. «Канализация, — говорил, — удобство». Вот тебе и получилось «удобство». Уж лучше бы мы в бочках воду держали, как повсюду!
— Но соседей и с бочками понакрывали, — заметил Джура. — Пожалуй, одни мы теперь на целый Черный лес остались?
— То не твой интерес — одни или не одни! — оборвал его грубо Мономах. — И больше не болтай про такое, а то Хмара голову оторвет. Ему одному виднее, какие наши силы.
НОЧНЫЕ ВИЗИТЕРЫ
Темны бывают ночи в Карпатах. Внизу туманы застилают долины с узкими реками, и сдвинутые, будто по чьему-то приказу, горы ревниво берегут покой затянутых белесоватой поволокой длинных, непомерно длинных сел и маленьких городков. В то же самое время, находясь на верховинах, вы можете увидеть над собой ясный свод неба, усеянный звездами, услышать неподалеку блеяние овец в пастушьих отарах, резкие звуки трембиты и мерное журчание поточков,
В одну из таких ночей услышали Карпаты нарастающий гул чужого самолета. Прорвавшись с погашенными бортовыми огнями на небольшой высоте, междугорьем, сквозь линию радарных станций, сбросил он таинственный груз и немедленно убрался восвояси…
…Одна за другой с темного, усеянного звездами неба в том квадрате Черного леса, где был задержан во время прочески массива Ивасюта, медленно опускаются две фигуры на парашютах.
Ночные гости, столкнувшись с землей, быстро стягивают лямки парашютов, свертывают обмякшие купола и, отойдя в сторону, зарывают их в землю вместе с еще каким-то грузом под заметными отовсюду двумя дубами.
Потом они сворачивают от опушки леса на дорогу, прощаются с таким, казалось бы, уютным и безопасным Черным лесом, и старший годами, высокий, худощавый и нескладный, с асимметричным лицом, роняет:
— Ось, видишь, Дмитро… Там, дальше, дорога на Ворохту. Я ее узнаю. Спускались однажды здесь. А там, налево, тот крест. Пошли тихонечко…
Они шли по пыльной, еще не тронутой росой битой дороге. Прикарпатское село встретилось на их пути.
Крадучись, воровато, проходят они задворками села и слышат веселый девичий смех. Окраинная хата ярко освещена. Из ее маленьких окон вырывается свет нескольких керосиновых ламп. То ли свадьба там, то ли крестины, а быть может, попросту вечеринка. Во всяком случае, по какому-то сигналу, данному изнутри хаты, утихли все голоса и кто-то здтянул:
Остановились в тени, под стеной, два ночных гостя. Не могут они приобщиться к веселью, царящему в гуцульской хате. Нельзя, никак нельзя им войти туда, потому что воры они на украинской земле, а не желанные ее гости.
— Смотри, по-нашему поют! — прошептал младший парашютист, по кличке Выдра. — И смеются как!
— Ладно, ладно, слюни не распускай, — сурово оборвал его высокий, сухопарый парашютист. — Еще не такие песни услышим, как вернемся до Мюнхену.
Они двигаются дальше, выходят в поле, приближаются к оврагу, где взяли Ивасюту, и, наконец, на фоне звездного неба возникает вдали перед ними покосившийся черный крест — частое место всех бандеровских явок и «мертвых», контактных, пунктов в те послевоенные годы.
Долговязый, по кличке Дыр, сказал молодому напарнику:
— Я уже бывал на таких встречах и все знаю. Пойду первым. В случае чего — даю голос и падаю, а ты стреляй, не бойся…
Он исчез в темноте, держа направление на крест и голосом подражая коростелю. Все ближе и ближе крест. От него отделяются и идут навстречу Дыру, похлопывая себя по голенищам прутьями, три человека. Разве могли предположить тогда закордонные курьеры, что вместо бандеровских связных на встречу выходил лейтенант Паначевный и его оперативники? Дыр остановился и приветствует их паролем:
— До Болехова далеко?
Вместо ответа встречные набрасываются на Дыра, и он успевает только хрипло крикнуть:
— Измена! Стреляй!..
Но тихой остается ночь в Карпатах, и от опушки леса отделяется Дмитро-Выдра с поднятыми кверху руками.
ВЫДРА СОЗНАЕТСЯ…
Первый допрос задержанного закордонного курьера по кличке Выдра вели вдвоем прибывший из центра подполковник Кравчук и коренастый сероглазый полковник Прудько. На небольшом столе лежали стопка бумаги и остро отточенные карандаши. Бандит сидел несколько поодаль.
Сверх всякого ожидания Выдра, не в пример многим другим пойманным бандитам, охотно сознавался во всем и был настолько откровенен, что его признания поначалу казались особой хитростью. А ведь бывало и такое: «гости» оттуда на случай провала заранее придумывали себе для допросов согласованную с иностранными разведками легенду с полным, чистосердечным раскаянием.
…Полковник встал и, подойдя к соседнему длинному столу, поднял новенький, вороненый американский автомат. Опытными движениями человека, умеющего владеть оружием любой иностранной системы, Прудько вынул диск и, наводя ствол автомата в потолок, проверил его работу.
Он положил, не глядя, автомат обратно на стол и, возвратившись к месту допроса, спросил:
— Так чего же вы не стреляли, а, Дмитро? Машина в полном порядке. И дружка подвели!
— Какой же он мне дружок? — с горечью сказал Дмитро, держа руки на коленях. — Разные пути у нас…
— Какие же разные? — вмешался Кравчук. — На чужом самолете прилетели, как воры, спустились, с американскими автоматами шли на нас.
— Но я же не стрелял. А мог, — глухо выдавил Выдра.
— Почему? — осторожно спросил полковник.
— Осточертело мне уже все. Мюнхен, чужие дома, жизнь на подачках. Затянули меня за границу как бы воевать за «самостийну Украину», а стал я у немецкого бауэра свинское дерьмо вывозить…