Владимир Белов – Опалённые войной. Истории из жизни (страница 7)
– Рай, не уходи…
Семён взял её за руку и повёл за собой сквозь бушевавшую весельем толпу.
Они просидели на лавке в дальнем конце госпитального сада и проговорили до самого утра. Райка просила простить её за то, что не рассказала о гибели Зори, что писала от её имени. Застенчиво пряча глаза, рассказала, что сама не заметила, как прикипела к его ласковым и таким трогательным письмам. Семён часто перебивал и иногда называл её Зорюшкой. Он благодарил за поддержку, рассказывал, с каким нетерпением ожидал каждую весточку, как перечитывал их раз за разом, как они согревали в холода, что они были родничком чистой воды среди боли и смертей окопной жизни, что без этих писем уже не мыслил себя.
– А знаешь, Сень? Я почти четыре года жила чужой жизнью, с чужим именем. Теперь, когда война закончилась, когда всё открылось, я мечтаю о настоящем счастье. Чтобы муж уходил на работу, а не на фронт. Чтобы дом был наполнен светом и добром. Чтобы тишину нарушали не сигналы тревоги, а задорный детский смех.
– Зо… – Семён смутился. – Рай, извини. Я по привычке. Всё будет! Обязательно! За то и воевали.
Райкины глаза наполнились влагой. Неужели это на всю жизнь? То, что Зоря навсегда будет между ними?
– Я понимаю, – ответила она с грустью в голосе и встала. – Пойдём, мне на смену заступать…
* * *
В начале августа Семёна выписали из госпиталя с инвалидностью и освобождением от воинской обязанности. Про возвращение на службу в милиции пришлось забыть по состоянию здоровья. Съездил в родную деревню, повидался с отцом, матерью и родными. Вернулся в Москву на поиски работы. Специальности нет, инвалидность есть – никому не нужен гвардии старший сержант запаса.
За закрытой дверью с табличкой «Начальник отдела кадров» гремел голос Семёна:
– Крыса тыловая! Что значит не можешь принять? У тебя мальчишки безусые за станком стоят, а мне места нет?
– Это я – крыса тыловая? – тучный седовласый мужчина поднялся из-за стола. С плеч упала шинель без погон. Пустой левый рукав гимнастёрки был заправлен за ремень. – Я руку на фронте оставил, а ты мне – крыса тыловая? Да я, не смотри, что руки нет. Зубами фрицев грыз бы. Я всю блокаду на Синявинских высотах, там и рука осталась.
Семён отвёл взгляд от пустого рукава:
– Вы это, извините. Погорячился.
– Да, и я хорош, не сдержался. Вот что, Крюков Семён Михайлович, – посмотрел в документы кадровик, – слышал, в метро набор объявили на курсы помощников машиниста. Метро строится, новые станции открываются. Люди нужны. Сходи, попытай счастья.
Семён сгрёб со стола документы, поблагодарил и вышел из кабинета.
Вечером он был у Коршуновых:
– Герасим Владимирович, Варвара Яковлевна, добрый вечер. А Рая дома?
– Здравствуй, соколик. Проходи, проходи, родимый, – суетилась Варвара. – Сейчас чаёвничать будем.
Герасим хлопнул по плечу Семёна, подтолкнул к лавке:
– Сидай, паря. А Райка у соседки, ща вернётся. Ну, сказывай, как дела?
Семён посадил Валерку на колени:
– По кочкам, по кочкам. В ямку – бух!
Валерка хохотал, а Семён продолжал:
– Дела идут. На курсы приняли, учиться иду. Через четыре месяца буду составы в метро водить.
– Покатаешь нас с Валеркой? – с порога поинтересовалась вошедшая Райка.
– Конечно! По кочкам, по кочкам. В ямку – бух!
– А жить иде собираися? – продолжал допытываться Герасим.
– Ну, чего пристал? Всё тебе знать надо, – проворчала Варвара, расставляя стаканы. – Где да как. Давайте чай пить.
Все расселись за столом, разлили кипяток по стаканам.
– Я не просто так спрашивал, – Герасим повернулся к гостю. – Поди с Мытищ, где угол сымаш, до учёбы добираться не ближний свет?
– Зато дешевле, чем в Москве, – ответил Семён. – Как на работу примут, переберусь поближе.
– Ну, да… Ну да, – задумчиво протянул Герасим. – А знаш, Семён, перебирайся к нам. Денег с тебя не возьму. Мать, ты как, не против такого постояльца?
– Да, конечно! Нечего по чужим углам мыкаться. Потеснимся. Зимой теплее будет, – улыбнулась Варвара.
Семён долго отказывался. Но когда и Райка, умоляюще глядя в глаза, прошептала: «Останься!» – он капитулировал.
* * *
Первая послевоенная зима быстро пролетела. За эти месяцы многое случилось. Семён отучился и был принят на работу в депо «Северное». Он признался Райке, что полюбил её, и сделал предложение. Не раздумывая, она согласилась. Родители молодых были не против и только порадовались за них.
Как-то погожим весенним вечером он поджидал Раису у ворот больницы:
– Сеня? Что ты тут делаешь? – удивилась девушка.
– Да, вот… решил встретить, прогуляться…
– Ну, пойдём.
Они не спеша пошли по переулку в сторону Шаболовки. Райка рассказывала, как прошла смена, что палаты не пустуют, что врачи творят чудеса, исправляя следы ранений. Семён, казалось, её не слушал. Вдруг он остановился, повернул девушку к себе лицом и заговорил:
– Рай, послушай. Только не перебивай. Давно надо было сказать, но я думал… со временем как-то само утрясётся… успокоится… забудется. Хочу забыть. Стереть прошлое. Чтобы чистый лист. Не получается.
Он перевёл дыхание, глубоко вздохнул и продолжил:
– Зорюшка не отпускает. Я не могу забыть. Я, иногда забывшись, тебя называю её именем.
Семён отвёл глаза. Райкино сердце замерло. Она глотала свежий, наполненный запахами молодой листвы воздух, а на грудную клетку давил камень прошлого. Она знала, что этот разговор рано или поздно должен был состояться. Перед ней тоже маячила тень сестры и вселяла сомнения – а имею я право на чужое счастье?
– А знаешь, Сеня, Зоря со мной всегда. Она во мне живёт. И с этим ничего не поделать. Ни забыть, ни прогнать – невозможно. Это любовь. Она похожа на вишню. По весне распустится, оденется белым цветом, а поздние заморозки вмиг загубят или ветер разгуляется и поломает ветви. Да мало ли что ещё может случиться? Молния ударит. Но с корнями, что под землёй, – Райка приложила руку к груди, – мы ничего поделать не можем. Они остаются живыми и из них вырастут новые деревья.
Летом они расписались. Свадьбы никакой не было. Пришли в загс, оформили документ о бракосочетании. Когда Раису спросили, будет ли она менять фамилию, она ответила:
– Да, и имя тоже.
Семён удивился, но виду не подал и вопросов не задавал. Так Райка стала Зорей Герасимовной Крюковой.
По дороге домой она шла под ручку с мужем, гордо подняв голову, и думала о том, что больше не будет между ними тени прошлого, что она будет любить Семёна в два раза больше: за себя и за сестру. И пусть он не будет пугаться, называя её Зорюшкой.
А Семён восхищался женой. «Это сколько же силы было спрятано в этом хрупком теле, чтобы отказаться от себя, от имени? Сколько любви хранит её сердце?»
Они прожили долгую жизнь. Трудную, но счастливую. Их любовь не пропала и не остыла с годами, она дала новые всходы. В семье родились дети – девочка и два сына. Выросло красивое и крепкое семейное дерево, которое дало новые плоды. Уже выросли внуки, уже подрастают правнуки, а любовь Семёна и Зори, зародившаяся в тяжёлые годы войны, до сих пор питает и даёт силы новым поколениям, и пока о них знают, пока помнят, дерево не погибнет. Оно будет цвести и плодоносить!
ЭХО ВОЙНЫ
Каждая война – это камень, брошенный в воды потока времени. Спустя десятилетия эхо Великой Отечественной войны достигает нас, наших детей, внуков, правнуков.
Сколько бы ни минуло лет с той поры, мы продолжаем читать книги, смотреть фильмы, спектакли о войне. По-прежнему проникновенно звучат песни военных лет и стихи поэтов-фронтовиков, многие из которых не дожили до победы. По-прежнему трогают душу мемуары людей, на долю которых выпала блокада, эвакуация, оккупация. Война глядит из тумана прошлого сквозь памятные альбомные фотографии, боевые награды моих близких, оброненные в беседе недомолвки, случайные встречи, полузабытые воспоминания детства…
Этот калейдоскоп воспоминаний можно сравнить с окнами, в которых вспыхивает свет. Поднимаешь голову – и высвечивается очередной эпизод, опалённый войной. Сколько таких эпизодов проходит через жизнь каждого, рождённого в Советском Союзе человека…
Открываю альбом детских фотографий и вижу себя, сидящую на деревянной качалке-самолете и сжимающую руками штурвал. На фюзеляже за моей спиной звезда и надпись «СССР». Наше послевоенное поколение росло не со сказочными персонажами, как это происходит сейчас у современных детей, мы играли в настоящих героев войны. В моей группе детского сада были свои «маршалы»: Жуков, Москаленко, Малиновский. Имена их были у всех на слуху, мы гордились ими, хотели быть похожими на великих героев. Про это сейчас тепло вспоминать…
Что знаем о войне мы, родившиеся после ее окончания?
Мой дед Натан, переживший кошмар тех лет, продолжал читать военные книги, которые множились на его полках, но сам не хотел говорить о войне. Это было слишком тяжело. И мы не спрашивали. Война сама напоминала о себе ежедневно, ежечасно…
Разбираю мамины документы и натыкаюсь на архивную справку, полученную через Красный Крест. Справка свидетельствует об эвакуации в город Горький Быстрицкой Наны Натановны. Это моя будущая мама. В июне 1941 года она окончила 7 классов и еще занималась в балетной школе. В эвакуации она продолжила учиться и пошла работать в госпиталь. Хрупкую девочку сначала не хотели брать на работу, но она сумела настоять.