Владимир Бабкин – Другой Путь (страница 23)

— Так бабушка у меня грамотная была, она деда всех своих потомков и зятьёв научила, — разъяснила моя.

Вот тебе бабушка и Юрьев день! Может не о том я спрашивал раньше? Надо было именно бабкой интересоваться?

— Епифаньевская бабушка? — уточняю, а то вдруг снова в молоко.

— Она, Анна Алексеевна, — подтверждает Катя, — её на селе Епифанихой звали.

Да. Примечательное имя и отчество, не крестьянское. И внучка её Екатерина. Но, это может ни о чем и не говорить.

— Умная у тебя бабушка была, — произношу, вставая.

Катя кивает и тоже начинает собираться. Опыты в «Химлаборатории» сегодня. Без Кати никак. Цильх будет у зятя ассистентом. Да на подхват младший Нартов придет. Зачастил он к нам что-то. Но, он в отца — ему наука интересна.

— И что же, бабушка вас углями писать по псалтырю учила? Или по печке? — спрашиваю, заправляя рубаху.

— Ххха-ха-ха… — заливается смехом Катя, — по учебникам, конечно.

— По каким? — поворачиваюсь к ней и удивляясь.

— Да по «Арифметике» Магницкого, «Букварю» Полоцкого, — начинает перечислять дворовая девица, — ещё «Притчи Эзопа» Копиевского, да «Юности честное Зерцало были».

Я впадаю в ступор. Это же целое состояние. В крестьянском доме!

Катя, глядя на меня смеётся. Считывает по моим глазам следящий вопрос и отвечает.

— «Букварь» бабушкин был, откуда не сказывала, — походя, натягивая подвязку на чулок говорит искусительница, — а остальные книги, как Меньшикова сослали, бабушка с отцом моим из усадьбы и забрали, пока из Дворцовой канцелярии не пришли, а то бы они за полгода сгнили или соседи бы в печах пожгли, духовные наш поп забрал, а эти никому нужны и не были.

Стою. Обтекаю.

— А что же ты раньше не сказывала?

— Так ты ж барин о том не спрашивал, — удивляется Катя, — а меня родители без спроса говорить не учили, да и в «Зерцале» то для девиц предписано.

Ф-ф. Девица.

Вот же старый пень! Головой Катиной удивлялся, а сам ниже смотрел. Может и нет за ней никакого родовитого предка? Просто грамотная правнучка епифаньевского дьячка. Но, нет, не стал бы так Ушаков про неё спрашивать и не присматривалась к ней Елисавета Петровна. Чья-то в ней голубая кровь есть! Если не пурпурная.

Стук в дверь. Фокусирую взгляд на Кате. Она собрана даже в переднике уже. Да и мне только в тапки попасть.

— Входи!

Анучин. Вошел. Вытянулся. Молчит.

— Что стал как штырь? — понукаю его, — говори, что надо.

Он ведёт глаза на Катю.

Девочка она у меня понятливая.

— Барин, так я пойду с полдником потороплю, — находит способ не нарушать нашего с сержантом конфидента, — а то перехватку утрешнюю Вы барин проспали.

Егоза. Я значит. Проспал. Один… Вдруг.

Киваю ей. Уходит. Слышу по каблукам, как она честно удаляется в сторону кухни.

Смотрю прямо в глаза Анучину.

— Ваше Императорское Высочество, — докладывает он по Уставу, — вам письмо.

Протягивает конверт я беру. Считываю адрес. Сердце начинает колотится.

— От Матушки-Императрица доставили утром, — уже по-свойски сообщает Иван, — велено как проснётесь сразу передать.

Угу. Будто Матушка не знает, как и с кем я просыпаюсь утром.

Киваю.

— Благодарю за службу.

— Рад стараться, Ваш…

— Иди уж! Дай почитать!

Иван улыбается, но разворачиваясь по-строевому открыв дверь шагает и оставляет меня один на один с пахнущим духами конвертом.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ЦЕССАРЕВИЧА. 1 сентября 1743 года.

Как мне не хотелось вскрыть конверт, но я ещё в прошлой жизни приучил себя, что с документами надо работать только в кабинете. Даже когда появились ноутбуки в постели или даже в спальне, я в них никогда ничего не смотрел. С мессенджерами, конечно, сдался. Они всё одно что телеграммы. Там вскрывать ничего не надо — сразу и видно, с чем поздравляют и о чём просят.

Мне для входа в кабинет не надо выходить в коридор. Могу пройти туда через уборную или комнату отдыха. В последнюю никто даже Катя не заходит. Убираю даже сам. Она маленькая. Кресло, столик, планшет для письма, столик «журнальный», сейф… За картиной с горящим очагом. Шутка. За портретом родителей. Окно поворотное узкое. И ребенок не пролезет. Света же достаточно проходит. Да и лампа там керосиновая есть.

Некоторые письма от Лины я здесь и храню. Те, что по «университетской почте» получаю. Это вот тоже должно было по ней прийти. Мы пишем каждые десять дней. А последние из Страсбурга пришло в середине августа. От обычного графика тогда было два дня задержки. Но, мало ли что. В Европе война. На море шторм, да и на суше непогода. А оно вот значит, как…

Тётка! Не знаю сколько она эти мои письма читает. Но, судя по всему, недавно смогла накрыть мой тайный канал. Узнаю кто из Академии донёс — сгною гада! Обиделись немцы. Из-за Ломоносова. Но, может, и Ушаков на них вышел, и им, как я Брюммеру в мае, на дыбу показали… Разберёмся.

Итак, письмо. Нет. ПИСЬМО!

Сажусь за свой письменный стол. Ломаю сургуч. Раскрываю лист. Читаю:

' Mien Herz Lini : В полях, где ветер леденящ, Среди снегов, студящих кровь Тебе я свой последний плащ Отдать готов, отдать готов; Тебя коль скорбь ждет впереди, И тяжкий труд, и тяжкий труд, Найдешь ты на моей груди Свою защиту, свой приют. Была б ты со мной в краю, Где только ночь, где солнца нет, Я был бы счастлив как в Раю С тобой мой свет, с тобой мой свет. Коли назначил Бог мне лён Царя земли, всей земли, Я б разделил с тобой трон, Моя любовь, моей любви'.

Это же моё « IndenFeldern, wo die Bö geheul…»! Точнее Бёрнс. Но его ещё нет. Не родился. Не важно.

ОНА! Она перевела! Даже лучше, чем я бы сам это сделал!

Снизу ещё приписка: