Владимир Бабкин – 1918:Весна в Империи (страница 3)
Затем, уж, иду я, рядом со мной сестра Ольга, за нами идут и поют стихиру все остальные.
– Воскресение Твое, Христе Спасе,
Ангели поют на Небесех,
И нас на земли сподоби,
Чистым сердцем,
Тебе славити.
Беспрерывно звонят колокола.
Праздничная ночь. Мало кто спит сейчас в Константинополе.
И вроде много уже православных храмов в Царьграде, но многие захотели быть именно здесь, там, где Император, молясь и надеясь. Вокруг Собора Святой Софии толпятся те, кто не смог попасть внутрь. Полиция строго следит, чтобы у всех были на лице маски, и чтобы не слишком плотно кучковались. Пусть пока «американка» у нас еще не слишком распространилась, но береженого – Бог бережет.
Впрочем, когда до нас дойдет, вот тогда с храмами будут проблемы. Много и разных.
С трудом подавляю желание зевнуть. Не хватало еще на глазах тысяч подданных зевать на крестном ходе.
Что-то я задолбался за последние дни. И, наверное, сказалась накопившаяся за год усталость.
Не знаю, как у кого, а лично у меня ощущение от введения с 1 мая Новоюлианского календаря такое, будто все тринадцать дней разницы вдруг спрессовали и обрушили на мою голову разом. Тем самым стремительным домкратом. Вот как поднялся на трибуну на Первомай, так и пошло. Пасха. Конституция опять же.
И так весь на нервах из-за Маши и ее тяжелой беременности, а впереди еще всенощная, нравится мне это дело или нет. Раз уж устроился Императором на три ставки, то и отбывай номер за троих. И на Пасху, и на Первомай.
Я внутренне нервно усмехнулся. Какой же все-таки сюрреализм! Император принимает военный парад и приветствует демонстрацию трудящихся во время государственного праздника – Дня Труда и Служения обществу. В прошлом году Первомай я встречал в Москве, в этот раз уже в Константинополе.
Да, уже больше года я тут. С того самого дня 27 февраля 1917 года, по еще тогдашнему юлианскому календарю. И с 28 февраля пришлось устроиться на работу Императором Всероссийским. Не очень-то хотелось, но выбора у меня тогда не было. Да и сейчас нет.
Невольно кошусь на повороте на идущего за мной бывшего Самодержца. Идет Ники, крестится, даже одухотворенно так крестится. Искренне. Что ж, он всегда был более верующим, чем я. И в те времена, когда тело мое всецело принадлежало прадеду моему, и уж, после того рокового утра 27 февраля, тем более.
Что поделать, я продукт третьего тысячелетия. Но там, по крайней мере, меня никто не обязывал ходить в церковь по воскресеньям, и храм в своем 2015 году я посещал только, когда душа и сердце этого требовали. Здесь же я должен являть миру и подданным образец христианского православного монарха, и тут уж ничего не поделать, поскольку Церковь и Православие являются одной из опор моей Царской власти, могущественным инструментом влияния на умы, и фактором геополитики.
Защитник и Хранитель мирового Православия. Не больше и не меньше.
Мое Императорское Всесвятейшество и Величие, на секундочку.
Поскольку Церковь у нас пока не отделена от государства, то государство, в моем лице, в дела Церкви вмешивалось самым решительным образом. Так, в обмен на переподчинение митрополиту Афинскому епархий Константинопольского патриархата на «новых территориях» Греции, помощь и некоторые «уступки» при уточнении новых границ в Малой Азии, король Греции согласился на избрание Германа митрополитом Афинским, то есть предстоятелем Элладской Церкви. Урегулирование вопроса с территориальным подчинением епархий вызвало всплеск энтузиазма в Греции, и я надеялся таким образом слегка подсластить им пилюлю от того, что я «украл» у греков наивную и светлую мечту о том, что, завоевав Константинополь, я всенепременно (по их мнению) передам его Греции.
Обойдутся. Мне такая корова нужна самому.
Освободившееся место Вселенского (Константинопольского) патриарха занял мой ставленник Макарий, который ранее в качестве Местоблюстителя короновал меня и Машу в Успенском соборе Кремля. Новый патриарх (не без моего участия) порешал все вопросы с признанием Болгарской Церкви, поскольку всяческое укрепление союза с Болгарией мне было жизненно необходимо.
А сколько копий было сломано на недавнем Всеправославном Соборе в Константинополе, даже вспомнить страшно. Шутка ли, вновь возрождена Ромейская Империя, а значит, помимо восстановленного Московского патриархата, под моей рукой оказались еще и Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский патриархаты.
Собственно, фактически, единственным решением первой части Всеправославного Соборе и был переход всех Православных Церквей на единый Новоюлианский календарь. Фактически это решение я и продавил. Ну, не может моя Империя жить по разным календарям! Так что теперь и Россия, и Ромея живут по общемировому календарю, хотя формально на Григорианский календарь мы не переходили. Да и не могли. Невместно сие. Политически неверно переходить православным Церквям на латинский календарь. И пасхалии опять же.
Блин, как хочется спать…
Как там Маша? Томительно тянется время. Нет известий из дворца.
И вот мы дошли.
Макарий трижды крестообразно назнаменовав кадилом затворенные церковные двери, возглашает:
– Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней Троице, всегда, ныне и присно, и во веки веков!
Крещусь вместе со всеми. И Ники тоже. Впрочем, у Николая есть все поводы истово молиться. Как и мне. И у него жена вот-вот родит и у меня. Тяжелые прямо скажем беременности у обеих. Но моя-то Маша молодая, хоть и первородящая, а вот Аликс совсем сдала, все время возят ее в инвалидном кресле. Но упорна в своем стремлении родить здорового мальчика, и еще более упорна в своем безумном стремлении вернуть трон «законному наследнику».
И не смущает ее, что Ники и его наследники не имеют отношения ни к трону Ромеи, ни к трону Единства. Считает российский Престол главным и не могу сказать, что она так уж и не права. А значит, если действительно родится мальчик, то снова начнутся интриги и заговоры. Сколько раз уже больного гемофилией Алексея пытались посадить на трон вместо меня, а уж если родится здоровый мальчик, то соблазн будет еще большим. Ибо не нравлюсь я тут многим.
Открываются двери храма. Людской поток медленно втекает в храм. Вокруг меня поют:
– Христос воскресе из мертвых,
смертию смерть поправ,
и сущим во гробех
живот даровав.
Шла праздничная литургия, но мысли у меня были далеко.
Как там Маша? Все ли там хорошо? Она так тяжело перенесла последние месяцы беременности и очень ослабла. Лейб-акушеры выражают беспокойство и не скрывают этого.
Остается ждать. Надеяться. И молиться.
– О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и о спасении их. Господу помолимся. О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды, Господу помолимся. Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию. Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, Славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, со всеми святыми помянувше, сами себе и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим.
Крещусь вместе со всем храмом. Да, это актуально для меня сейчас. Как никогда.
Хочется все бросить и бежать во дворец. Но государственные дела и протокол требуют моего присутствия здесь. Еще хотя бы два часа, если других известий раньше не случится.
Литургия шла своим чередом. Наконец патриарх возгласил:
– Христос Воскресе!
– Воистину Воскресе!
Вместе с тысячами присутствующих в храме отвечаю на приветствие Вселенского патриарха Макария и осеняю себя крестным знамением.
Вот и все, наступило 5 мая 1918 года. Пасха Христова.
– Государь!
Оборачиваюсь. Рядом со мной возник мой камердинер.
– Христос Воскресе, Евстафий! Что случилось?
– Воистину Воскресе, Государь! Пожалуйте срочно во дворец! У Государыни отошли воды…
Глава 2. Багрянородные
ИМПЕРИЯ ЕДИНСТВА. РОМЕЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. СОБОР СВЯТОЙ СОФИИ. 5 мая 1918 года.
Николай крестился вместе со всеми. Что чувствовал сейчас бывший Император?
Горечь. От того, что не справился и смалодушничал. Что не исполнил возложенную на него Господом Богом миссию. Что уступил. Что двадцать три года его правления едва не закончились революцией. Да, права Аликс – они вынудили его уйти, отречься от Богом данного родительского Престола. Слишком он многое всем позволял, слишком был терпелив. Его тогда предали буквально все. Всюду была измена, трусость и обман. В штабах, в столицах, в высшем свете. Предали союзники и плели заговоры по его свержению. Ближайшие родственники ополчились против него и Аликс.
После убийства Распутина он вдруг со всей ясностью понял, что все против него и он ничего с этим уже сделать не сможет. Аликс требовала от него повелеть расстрелять участников убийства «нашего Друга», но Николай знал, что стоит только отдать такой приказ, как против него ополчатся буквально все – весь высший свет и вся Императорская Фамилия. Скорый переворот стал бы неминуем. И это в условиях войны! И он тогда промолчал, ограничившись сугубо символическими карами – ссылкой в имение и на фронт. Причем члены Императорской Фамилии вынудили его выбрать такой участок фронта, где «несчастному Дмитрию Павловичу» ничего бы не угрожало. Пришлось отправить его с глаз долой на Кавказский фронт, где его тут же взяли в оборот британские союзнички.
А, впрочем, переворот был неминуем в любом случае. Ибо его все равно, как оказалось, предали все. Хотя внешне соблюдали лояльность и демонстрировали верноподданнические чувства. Но, по крайней мере, в своей армии и своих генералах Император был уверен. И ситуация вовсе не выглядела такой уж катастрофической. В последние месяцы своего царствования он больше опасался именно дворцового переворота, мятежа небольшой группы военных и сановников или какого-нибудь гвардейского полка. Толп на улицах он не боялся, будучи уверенным в том, что армия вполне с ними справится. Справились же 1905–1907 годах. Правда тогда не было войны, но ведь в Петрограде находился сташестидесятитысячный гарнизон, а генералы Беляев и Хабалов уверяли, что войска безусловно верны и вся ситуация под контролем.