Владимир Авдошин – Все и девочка (страница 10)
– Как ты можешь своему отцу Леониду дерзить и беспочвенно настаивать на каких-то мультяшках? У человека большая и очень ответственная работа. И не где-нибудь, а в Мингео. Он хотел этим футболом просто развеять свою голову. Неужели это непонятно? Человек в свой выходной не имел право расслабиться?
Ах, противный, противный Сева! Никогда тебя не полюблю! И я убежала.
– Ты опять что-то выкинул? Вот зачем племянницу расстроил? Зачем к ней приставал? – Рита уже стояла на цырлах в коридоре.
– Я её воспитывал. Что она отца до аффекта довела, что он не выдержал и уехал на свою квартиру? Разве так благонравные девочки делают?
– Не совался бы ты в воспитание чужих детей. Своего б сначала родил!
– Ха-ха, Рита, ты шутница!
– Бросьте вы перепалки, пойдемте к столу! – как всегда миролюбиво завершала инцидент бабушка.
А я еще долго повторяла про себя: «Противный, противный, никогда его не полюблю! Еще мне указывать вздумал! Указывай своей тетке Ритке!»
А один раз в праздник было интересное. Тетенька Валя, налив себе тарелку супа, кинув туда ложку и взяв табурет, пошла к пивному ларьку, на почтительном расстоянии поставила табурет, красиво воссела на него, положив ногу на ногу, и глядя в упор на очередь, стала вкусно есть на глазах у всех мужиков.
– Чтой-то она себе позволяет? – спросила Марья Михайловна бабушку.
Та вроде как ничего не ответила, потому что была занята, снимала белье в таз. А когда пошла его относить в дом, другая соседка, обращаясь к Марье Михайловне, сказала:
– Ты что? Не видишь? У девки бешенство матки по весне.
Ужасно противная эта Марья Михайловна, про тетеньку Валю всегда бабушку спрашивает:
– Твоя-то замуж не собирается?
– Да нет, откуда! – мирно отвечает бабушка. – С этой стороны – школа летчиков, а с той – нет никого.
– Да, – говорит соседка, – женихи нынче дороги. За просто так не хотят идти в семью. Да и балованы, надо признаться, летчики. Их на каждый праздник на Красную площадь приглашают. Одно слово – «сталинские соколы». Бери выше! Для наших девок – они не пара.
И еще я подслушала шипенье Марьи Михайловны и Шеленковой с нижнего этажа:
– Да какое ей замуж! Она вон в Мишин переулок ходила к старухе, которая самодельные аборты делает.
– Да ты что?
– А что ей оставалось делать? Погулял с ней сталинский сокол, бросил и уехал. Его, видишь ли, распределили. Да её вся улица засмеяла бы, если бы она с ребенком осталась.
А в очереди – кто краснеет, завидя валино уплетание супа, кто откровенно не понимает женского маневра и удивляется, кто-то из мужиков раздражается:
– Чего расселась? И так пройти негде, очередь толчется, а еще ты тут цирк устроила.
А кто-то плевался:
– Бабы-то до чего дошли! Сами на шею вешаются!
А кто-то юморил:
– За одну плату, ребята! За одну плату!
– Чего за одну плату? – спрашивали его из очереди.
– За одну плату пивка попьете и ложкоглотание, как в цирке, увидите. Сейчас она её проглотит, подождите!
А были и те, которые сентиментально зазёвывались и мгновенно влюблялись в происходящее. Их толкали:
– Ну что стоишь? Ты в очереди или нет?
А они не хотели отходить и вообще разговаривать, хотели так стоять и смотреть, может быть, целый вечер смотреть, откуда они знают?
Но мужики напирали:
– Эй, двигайся, что ли! Какого ты там стал? По шее получишь!
А кто-то из шустрых пытался взять адресочек.
Я переживала за тетеньку Валю. Этот – мимо, и этот – мимо. Когда же принц-то придет, возьмет её под руку и своим повелительным жезлом рассеет эту очередь в тартарары? Но принц всё не приходил и не приходил. И вдруг, когда уже солнце начинало клониться за дома и продавщица закричала: «Больше очередь не занимать! Пиво кончается! Чтоб не было потом претензий и недовольных, я сказала – больше не занимать!» обнаружился мужичонка лет пятидесяти, нахал, который сказал, чтоб ему:
– Ну что? Семечками пришла торговать, а мешок-то украден?
Очередь рассмеялась. Тетенька Валя фыркнула на него, как кошка, забрала табурет и тарелку и ушла, гордо неся голову понятой. И больше таких штук у пивного ларька не проворачивала.
– Бабушка, а почему принц так и не пришел к тетеньке Вале? Она его так ждала, – спросила я вечером.
– Фи, милая, любовь – не то что годами – десятилетиями ждут. И то не каждому она достается.
Ну вот. А на третий год того же праздника было такое событие: дедушка взял меня за руку, покряхтел-покряхтел, засупонился потуже, и мы пошли гулять по улице. С бабушкой я гуляла только во дворе, а он отдельной строкой сказал бабушке, что если пойдет гулять, то уж никак не во дворе, а пойдет по улице и дойдет до школы летчиков (они же сталинские соколы) и что он, хотя и не партийный, но в душе большевик.
И еще что-то из того же ряда, что понимают только взрослые. На это бабушка сказала: «Хорошо, хорошо, иди, как хочешь, только смотри, чтобы ребенок не сунулся на проезжую часть».
И мы пошли с ним за ручку. А на улице он встретил другого дедушку, который был домашним радио для всех, и тот стал рассказывать новости. В том числе и о том, что на углу их улицы, Околоточной, построили родильный дом. Большая радость!
– Да, – сказал дедушка (на этой прогулке он себя плохо чувствовал, а вскоре и вовсе умер), – роддом открыли, а рожать некому. Вот я – нарожал девок. Думал внуков будет – завались, не буду знать, куда деться. А на трех – всего одну еле-еле родили. Что за жизнь? Не понимаю! Раньше-то в деревне по пять-восемь. Меньше – и не спрашивай.
– Ну раньше! – дипломатично сказал чужой дедушка. – Мало ли что раньше было. Мы живем при «теперь», с этого и танцуй!
На что дедушка сказал:
– Да уж! – и помолчал.
Чужой дедушка дипломатично опять кинулся в новости, но не в уличные, а в общегосударственные. Правда, тихим голосом:
– Скоро сталинским соколам капут будет, всех отправят на пенсию.
– Да не может быть!
– Да, точно.
– А кто ж вместо них?
– А вместо них будут стоять ракетчики, каждый при своей ракете, потому что Хрущеву нужно добраться до Америки. А на самолете этого не сделаешь. Он им всем хочет кузькину мать показать, чтоб они не зазнавались. Правда, по моему мнению, дело это рискованное. Как бы потом армия недовольных, отправленных на пенсию, не скинула его с трона. Но это – т-с-с-с – между нами.
Так я первый раз слышала фамилию Хрущева. И спустя какое-то время, когда стали везде публиковать его фотографии, я очень ему симпатизировала. Ему и Гагарину, когда он полетел в космос и мгновенно прославился. Он молодой и красивый, всегда в военной форме, а это украшает. А Хрущева я полюбила почти как Ленина. Папу ведь тоже забирали и сажали в какую-то комнату и стучали по стенам, не давая спать.
А Хрущев всех-всех освободил.
Вторые мамы
Про мою бабушку правильно сказал школьный поэт: «Мы говорим детство – подразумеваем бабушку».
Бабушка – это большой-пребольшой тополь во дворе, и большой-пребольшой стол под ним. И длинные лавки по обе стороны, и бабушкины товарки под ним. И их дела и занятости – одни руками, а другие часто в разговоре. Нашинковать капусты, поставить большую кастрюлю на керосинку. Постирушки в корытах с куском хозяйственного мыла тут же. И лопающиеся пузыри от стирки. И разговоры, совершенно не улавливаемые мной. О чем это?
– Ну нет, Валя у нас с самого детства была форсунья. Уж такая уродилась. А Рита – очень чуткая. Я в ней души не чаю. А Тома – очень справедливая. С первой получки принесла мне деньги и отдает. Я сказала – нет, забери и купи себе часы. Тебе, как начальнику это обязательно нужно, чтобы самой быть на работе вовремя и другим не давать расслабляться. Только начальником она работает не в Москве, а в Крыму, потому что она институт строительный кончила на «отлично» и её как лучшую туда послали. Я так думаю.
Товарки только ахали.
– Работает у самого синего моря. Правда далеко это. Мы ждем-пождем, а её всё нету и нету. Всё не едет и не едет. Потому что работа ответственная и далекая. А у других двух дочерей дело лучше насчет работы. Дом и работа в одном месте. Валя прошла немножко – пять остановок на метро – и там её магазин. Там она продает ткани. Но еще: если модницы какие зайдут – она запросто может им скроить что-нибудь, за одну примерку. Ну а уж шить пусть отдают в швейную мастерскую. Она – продавец и закройщик.
– Ах, ах, – говорят товарки, – не зря, значит, она форсунья с детства. Свою профессию с детства прочувствовала.
– Выходит так, – говорит бабушка. – А Рита тоже в Москве работает. Но ей приходится семь остановок ехать и ещё одну пересадку в метро делать. Там она в одном умном институте молодых людей к военной подготовке готовит. Они у нее стометровку бегают на время, и она их муштрует, как завтрашних солдат.
– А внучку-то не жаль? – спрашивают товарки.
– А что жалеть?
– Ну мать-то долго не приезжает.