Владимир Авдошин – Отрадное (страница 14)

«Из огня да в полымя», – отирая вспотевшую вдруг шею и выходя на воздух, сам себе проговорил Алексей. Он не ожидал, что его обычная послевоенная история – прибиться к какой-нибудь вдовушке – для женщин будет как сладкое к чаю, а для мужчин – как горький наезд на их, мужчин, права. Всё общество тогда было расколото на одиноких мужчин и женщин, которые заново, далеко не юными, должны были вновь найти друг друга.

Глава 19. Поездка в Клин

Утром мать сказала:

– Дядя Леша хочет тебя прокатить в Клин на своей машине. Ты как?

А я догадался, что он хочет прокатить до Клина её, а я уж как довесок. Хочешь – не хочешь – придется брать. Но я даже не предполагал, что это будет грузовая бортовая машина, с двумя контейнерами в кузове, для государственной и гражданской перевозки.

Мне дядя Лёша купил книжку про козлика в соседнем ларьке, а я ведь уже первоклассник, но зато доверил ручку боковой двери, которая поднимает и опускает стекло сколько хочешь раз. А ещё мне можно было пользоваться бардачком перед собой – положить туда свои вещи и эту книжку, чтоб не мешали смотреть в окно.

Потом мы поехали, и я до одури глазел на проскакивающие дома, машины, зелень. А они разговаривали между собой про всякие дела на весовой площадке, где работала мать.

Часа через полтора мы остановились у больших заводских ворот, минут на двадцать, пока он выгрузится. Потом доехали до городской столовой, перекусили и обратно в Москву.

Это было единственное за последнее время моё путешествие, и оно меня вдохновило. А за Клином, когда я попросился нарвать букет барашков, то увидел, что они целуются в кабине, и подумал: нравится мне или нет, но отца не вернешь, а взрослые и дети не могут одни жить. Почему-то все они живут парами. Придется это принять.

Через день мать сказала:

– Дядя Леша будет у нас ночевать.

Я подумал: ну ладно, я уже принял это там, у Клина, хотя мне хотелось получить что-то не такое бестолковое в качестве знакомства. Да, дядя Леша улыбался при встрече, но как-то неестественно. Подарком он хотел показать, что будет со мной дружить, а за весь день ни одного слова мне не сказал. И в глазах что-то колючее. То ли неприязненное, то ли виноватое.

Поздно вечером он тихо вошел в плаще, теплой кепке, молча разделся, умылся, поел и лег спать, отвернувшись к стене. Без единого слова.

А в меня закралось впечатление, что это хозяйка наняла работника что-то по дому делать, но не захотела своих домашних ущемлять в их праве спать отдельно и пихнула к нам, в нашу комнату. Раз вы квартиранты, то и семейный работник с вами.

Человек пришел на место отца, в семью и молчит? Не сказал «здравствуй», за руку не поздоровался, не спросил – понравилось тебе в тот раз? Не сказал: «Мы с тобой еще съездим». Ничего.

И так он приходил каждый раз, каждый вечер. Каждый вечер раздевался, мылся и ложился спать. И так было всю нашу жизнь на Народной. Мало того – когда собрались переезжать в Отрадное, мать сговорилась с ним, а мне сообщила на следующий день, чего никогда не было.

Я обиделся. С момента смерти отца все хождения за положенной комнатой, все события с хозяйкой – обо всём мать советовалась только со мной. И вдруг как отрезало. Я не знал, что думать. А уж как действовать – по малолетству совсем не представлял.

Много позже я понял, что это был человек, остановившийся в своем развитии. Но не по своей воле, а по воле двух войн. После них этот человек, выживший в двух войнах, отдал столько сил и здоровья государству, что не смог себя связать ни с какой женщиной для семьи, для продолжения рода. Это же сколько сил требует!

Он вернулся в Москву как демобилизованный, поступил на курсы шоферов, а потом в Мосуктек – возить контейнеры по государственным надобностям.

Он проведал семью, вернее свою сестру в родной воронежской деревне и опять приехал в Москву, потому что невесты у него в деревне не было. До войны – потому что он был еще мальчиш ка. А теперь деревня не подходила ему по кругозору: и в Финляндии он воевал, и на Курской дуге в окопах лежал при минус сорок трех градусах. И единственное, чего он теперь хотел – это сменить деревенского коня на городской грузовик.

Ему положено было общежитие, где он – ну, радостью это не назовешь – испытал теплые чувства к тем, кто, как и он, воевал и окончил войну. Но вместе с войной окончились и их силы.

Они добросовестно выполнили свой социальный долг. Работали и обходились минимумом общения, в размере дружбы по интересам. Интересы ценились ими только одни: не курить и не пить. Потому что шоферу нужны глаза и выдержка. Рулить-то по десять часов. Все, кто не режимил, – дисквалифицировались. Его же начальство отмечало за терпение и давало поздравительные грамоты к празднику, что было приятно. Но ценней всего были путевки в профильный санаторий в Железноводск. В долину нарзанов. Он был там не раз, и знакомился там с женщинами два раза.

В Железноводске он выбирал тихих и спокойных женщин, в годах, и гулял с ними на балюстраде с чугунными орлами, объясняя им, что хотел бы дружить, переписываться, а семью заводить ему поздно. Такие женщины – не те, что яркие, которые ищут мужа в два дня, говорили ему: «Да, будем дружить. Мы согласны. Возможно, вам и не нужна семья. Будем переписываться». Но когда они расставались и ему на общагу приходило письмо, он его выбрасывал, зная, что это никуда не ведет, что он не сможет завести семью. Он остался там, на войне, выложил все нервы и силы. Он не сможет ни с кем ничего разделить. Ну да, ходил на экскурсии вместе с женщинами, а потом выбрасывал их адреса. Женщина никогда не сможет понять – как это он отдаёт всё не ей? Ей всё равно нужен супруг.

Глава 20. Благословение сестры

Приехав к Лидке, Алексей быстро выкинул все мысли про других и про государство, а занялся своими непосредственными делами, из которых первое было – идти в ЗАГС расписаться. Решили идти без ребенка, чтобы не дразнить гусей общественности.

После, как мать и обещала, мы поехали на главную улицу Москвы, в студию фотографии, делать семейное фото.

Какой-то вертлявый человечек сначала предлагал варианты:

– Вам коричневые или черные?

Потом повел в черную комнату, рассадил всех, как манекенов, меня в середину, по-семейному. И мы получились отвратительными муляжами самих себя.

А на главной улице города мне было совсем не интересно. И угловой гастроном, куда пару раз заходили мы с матерью за живой рыбой, когда ездили к ней на работу, на весовую площадку, – не по нравился. Не сам по себе, а потому, что дядя Леша не захотел туда заходить, и у меня испортилось настроение. Я в расстройстве даже любимое свое здание вокзала с его башенками и с большим витражом в одном из павильонов не рассмотрел.

Дома мать стала рассказывать, зачем эти фотки нужны: это будут верительные грамоты в обеих семьях, удостоверяющие ее как жену – в дедовой семье, а его – как мужа – в его семье. В деревнях принято дарить такие фотки, чтобы люди рассказывали друг другу, кто с кем в каком родстве состоит. Понятно?

А потом были письма к дядилёшиной сестре в Воронеж с просьбой принять их. И опять мать объясняла, что перед росписью в роду бывают смотрины. Потом еще, правда, свадьба положена. Но для нашего второго брака мы с дядей Лёшей решили ограничиться смотринами у его сестры. Она после смерти матери стала для него самым близким человеком, с ней он в больших делах всегда советуется.

Потом мы ждали две недели ответ. Сестра ответила, что она всегда рада видеть своего брата:

«Всегда хорошо, если ты приедешь в деревню и обойдешь всех родственников. Но сейчас, раз это случилось в конце мая, когда в деревне большая запарка – посевная, и все люди в полях, приезжать неблагоразумно. Такие дела в деревне делаются осенью, после сбора урожая, как ты знаешь. На это седьмое ноября есть, государственный праздник. Уже намечена свадьба племянника и хорошо бы вы подстроились со своим приездом, как почетные гости на свадьбе молодых. На деле же пройдут смотрины твоей жены. Пользуясь случаем, передаю тебе привет от дяди твоего, Николая Анисимовича, от тетки твоей, Варвары Петровны», – писала сестра и дальше шло перечисление тех, кто хотел бы послать ему привет – с полдеревни. Их он быстро пробежал глазами с хорошим чувством, что побывал на родине. Уделав все дела, он опять погрузился в работу по двенадцать часов через день, а иногда и на сутки.

Я спрашиваю мать:

– А где же дядя Лёша?

– Он много работает и копит на синий двубортный костюм, чтобы поехать осенью к сестре.

– А в чем же вы тогда ходили расписываться?

– Так, кое в чем, – уклончиво ответила мать.

Я, не умея выдвинуть другую версию, просто обижался на него. Вот отец так бы не поступил. А дядя Лёша исчез! Работа у него-не работа, а он исчез! А нам так нужна помощь. Мы сидим и избываем свое одиночество тем, что мать вышивает «Девушку с кувшином» – выкройку ей дали на работе, а я сижу рядом и выпиливаю. И конца края этому не видно. Что делать – я не знаю. И кто нам поможет – я не вижу. И я молчу, молчу вглухую, чтоб не расстраивать мать и самому не расстраиваться.

А действительно, благословение сестры подействовало. «Вот уж никогда не думала! – удивлялась мать. – Всё так умно сестра рассчитала».

Осенью молодежная свадьба племянника оказалась очень хорошей нишей для представления роду их позднего второго брака. Без шума, без назойливого внимания сестра устроила тихие смотрины: брат и Лида. На его вопрос: «Как тебе моя супруга?» – сестра ответила: «С такой женщиной хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди».