Владимир Арсеньев – Всемирный следопыт, 1927 № 01 (страница 4)
Я не мог удержать возгласа восхищения. Мне показалось, что я какой-то сказочной силой переместился наружу. Внутри воронки отражалось небо с нарождающейся луной, млечным путем, глубиной темного небосвода, блеском звезд, а ниже — белая равнина и серебристые холмы. Я оглянулся назад и увидел очертания Филадельфии со статуей Пенна и туманной шапкой, которая покрывает по ночам все большие города. Я увидел в воронке и скромный домик Корбетов, где больной Ральф в своей постели думал о нас. Вид этой живой миниатюры привел меня в восхищение. Я могу сравнить ею с теми крошечными видами, которые фотографы видят на матовом стекле камеры. Но здесь пейзаж не был, как там, перевернут низом вверх, и потом он был здесь целиком в форме панорамы.
Я еще долго просидел бы под абажуром, если бы сестра не прогнала меня, ворча:
— Что ты находишь такого чудесного в этой игре стекол? На каждом подводном судне нашего флота есть такое приспособлений. Как направление, Джим?
Воронка испускала свой голубоватый фосфорический свет. Приборы слабо выделялись при этом освещении. Джим наклонился над компасом.
— Правильно, — ответил он. — Линия с востока на запад пересекает нас по длине.
— Отлично! Арчи, на руль! Держи его прямо вперед до нового распоряжения, понял?
— Да.
— Джим, вы здесь? Да? Внимание! Сбрасывайте балласт!
Негр нажал сразу на две педали, и я услышал под собой двукратное щелкание: впереди и позади что-то с глухим шумом упало на землю. Тогда мне показалось, что какая-то сила навалилась на меня, и вызвала тошноту, как будто вогнав голову в плечи, грудь в ноги, а ноги в землю. Словом, я испытал то отвратительное чувство, которое всегда вызывается слишком резким под’емом лифта. Но это продолжалось очень недолго. Через минуту ничто не давало знать о движении нашего «вагона».
Я посмотрел вниз и заметил у своих ног что-то блестящее. Нагнулся — и не мог удержать восклицания. Мне стало страшно. Я закрыл глаза и крепко вцепился в ручки руля, испытывая сильнейшее головокружение. Пол каюты был сделан из совершенно прозрачного стекла, и мне показалось, что там ничего нет; сквозь зиявшее отверстие я видел город, который быстро- погружался в какую-то бездну… Мы поднимались вверх.
Этель не обратила внимания на мое восклицание. Она внимательно следила за каким-та диском и громко провозглашала то, что на нем отмечалось:
— 300! 4001» 600! 1.000! Джим, проверяйте на статоскопе. 1.050! 1.100!
Верно?
— Да, верно.
— Сбросьте 30 кило балласта!
Джим опять надавил на педаль, опять послышалось щелкание, и сквозь стеклянный пол я увидел какую — то тень, плывшую между пропастью и нами, уменьшавшуюся с удивительна быстротой и вскоре исчезнувшую совсем. На этот раз не сбрасывали мешки с балластом, а разрезали их, и из них высыпался песок. С какой целью Корбеты устроили свой аппарат так, чтобы не было никакого сообщения с внешним миром, я не мот понять, но спрашивать в ту минуту сестру было бы бесполезно. Она вся ушла в созерцание циферблата и, как во сне, провозглашала:
— 1.450! 1.475! 1.500 метров! Наконец-то! Ах! 1.540! Это слишком много.
Она схватила висевшую цепь и повисла на ней всей тяжестью. Над нами, на «чердаке» каюты, послышался свист выходящего газа, а стрелка на циферблате встала на 1.500.
— Так, — с удовольствием отметила моя сестрица, усаживаясь на свое место. Потом, посмотрев на часы, добавила:
— Без пяти! Отлично. Мы отправимся ровно в полночь!
Мы «отправимся»… Что она хотела сказать? Я с вопрошающим недоумением уставился на ее затылок, подстриженный по-мужски, и, наконец, не выдержал.
— Что это значит: «мы отправимся»? Ты сказала: «мы отправимся».
Разве мы уже не отправились?
— Нет еще.
— Что же тогда нужно? Что ты хочешь сделать, Этель?
— Облететь вокруг света.
— Что?! Ты смеешься! Вокруг света?
— Да, вокруг света в двадцать четыре часа… Все в порядке, Джим?
Перспектива воздушного путешествия в обществе сумасшедшей приводила меня в ужас. Сквозь туман отчаяния я видел, как проклятый негр смотрел на поверхность воды в каком-то сосуде. Он обнаружил там, что наша машина шла слегка носом вниз. Сбросили немного балласта спереди, и машина вновь приняла горизонтальное положение, но поднялась на 20 метров. Этель об’явила, что это пустяки, и, посмотрев на компас, сказала:
— Отлично! Мыс — прямо на западе.
В глубине часов пробило двенадцать, и сестра скомандовала:
— Пустить мотор!
Джим повернул большой рычаг. И в то же мгновение позади нас, с глухим, но мощным шумом, проснулся невидимый мотор. Шум становился все громче и громче, и по мере того, как работа мотора усиливалась, ветер усиливался за стенками каюты. Ветер ревел вокруг машины с таким бешенством, что я не мог сравнить его ни с каким явлением, обозначенным человеческими словами. Сквозняки свистели в щелях двери, хотя она была пригнана с идеальной плотностью; целое войско змей не могло бы издавать подобного свиста. В каюте крутились вихри.
Между тем, шум все усиливался, в особенности со стороны острого носа машины. Казалось, что там все время кто — то разрывает шелк. От работы мотора наша каюта вся содрогалась, и, дотронувшись до дрожавшей стены, я заметил, что она была нагрета. Через несколько времени я заметил, что температура в каюте быстро поднимается, а вскоре стало жарко, как в печи. Все это с несомненностью доказывало, что наша машина двигалась и притом с огромной быстротой. Я перестал считать свою бедную сестру сумасшедшей. Она сидела на своем кресле совершенно спокойная и, по-видимому, предвидела все то, что с нами происходило.
Этель в это время следила за длинной линейкой, разделенной на градусы, по которой двигалась стрелка, и выкрикивала числа:.
— 500! 600! 1.000! 1.200! 1.250!
Последнюю цифру она произнесла с торжеством, и в ту же самую минуту стрелка остановилась на линейке, так же, как и колонка ртути в трубочке, в то время, как шум мотора и свист ветра за стеной каюты продолжались попрежнему.
— 1.250! — повторяла с упоением Этель. — Итак, мы здесь…
И, взглянув на часы, она, видимо, сделала в уме какое-то вычисление и указала на карту.
— Джим, — сказала она, — в 12 часов 3 минуты и 45 секунд вы поставите «Торндаль» под кончик стрелки. Торндаль, — не правда ли? В этот час мы будем проходить над ним.
Джим дождался назначенного времени и повернул карту рукой так, чтобы неподвижная изогнутая стрелка указывала на Торндаль. Потом он нажал какую-то кнопку, и карта полушарий, приводимая в движение часовым механизмом, начала медленно вращаться вокруг своей оси, слева направо. Я с трудом приходил в себя от охватившего меня изумления.
— Этель! — воскликнул я, наконец. — Возможно ли это? Уже Торндаль?
— Нет, — ответила она, озабоченно следя за множеством всяких мелких аппаратов. — Торндаль мы уже миновали.
— Чорт возьми! Однако же, мы и двигаемся!
— Нет, мой друг, мы не двигаемся.
— Так что ж тогда? Об’ясни же мне все, наконец! — воскликнул я, выходя из себя.
— Мы не двигаемся. Это воздух двигается мимо нас. Наша машина стоит неподвижно в атмосфере. Вот почему, Арчи, я назвала ее «Аэрофикс», — «неподвижная в воздухе».
Я опять не мог удержаться от восклицания.
— Да, да. Подожди немного Ну вот, теперь у меня все в порядке, только закрыть вот этот кран… Теперь я могу говорить с тобой. Да будет свет в твоей душе и, в этой каюте.
Сестра повернула выключатель, и каюта осветилась электрическим светом, яркость которого сразу уничтожила в перископе свет луны и звезд.
— Так это воздух движется? — повторял я совершенно растерянно.
— Неужели тебе ни разу не приходило в голову, что все способы передвижения, применяемые людьми, до крайности нелепы? Неужели целесообразно переезжать, расходуя на это пар и электричество, по вращающемуся земному шару, в то время, как нужно только приподняться над ним и остаться неподвижным, чтобы все точки одной и той же параллели постепенно проходили под нами, одна за другой, и мы могли бы опуститься по желанию на любой из них.
— Чорт возьми!
— Вот в этом-то и заключалась мысль, которую мы с Ральфом осуществили. «Аэрофикс» служит этому доказательством. Да, да! Воздух пробегает кругом него, а земля — под ним. С точки зрения центра «Земли» — планеты наша машина стоит в пространстве неподвижно. Она обладает двигателем, который преодолевает силу притяжения вращающейся вокруг своей оси земли. Вот в этом-то только смысле она и неподвижна, потому что наша старая планета продолжает уносить машину с собой в своем движении вокруг солнца, а солнце уносит ее с собой через бесконечное пространство вселенной. Но только земля, вращаясь с запада на восток вокруг своей оси, заставляет нас как бы перемещаться с востока на запад и делать кругосветное путешествие в 24 часа или, точнее, в 23 часа 56 минут и 4 секунды. Совершенно, как солнце.
— Однако же, — робко сказал я, проделав некоторые вычисления в своей записной книжке, — я очень хорошо помню, что окружность земли равняется 40.000 километров. В таком случае, если ей нужно 24 часа, чтобы сделать полный круг на своей оси, ей надо было бы пробегать под нами 1.666 километров в час, да еще с несколькими сотнями метров.
— Недурно для начинающего! — насмешливо произнесла Этель. — В тебе сказался кассир и торговец бечевками. Но, милый мой, такова окружность земли только на экваторе. Если бы мы с тобой поднялись с плоскогорья Квито, наш измеритель скорости показывал бы, действительно, 1.666,6 километра. К сожалению, мне приходится тебе напомнить, что Филадельфия, откуда поднялся «Аэрофикс», находится на 40-й параллели, которая имеет протяжение в 30.000 километров, так как она расположена ближе к полюсу. На этой широте земной шар обладает скоростью только в 1.250 километров в час. Что бы ты сказал, если бы мы поднялись с одного из полюсов, которые остаются неподвижными вместе со всеми точками земной оси? У нас под ногами было бы все время одно и то же место, и все, что мы увидели бы там, сводилось к пустынному ледяному ландшафту, вращающемуся вокруг полюса, как пластинка на граммофоне. Заметь вот еще что: чем выше поднимается машина в пределах атмосферы, увлеченной в круговое движение землей, тем быстрее движение воздуха мимо нее, потому что чем дальше она от центра движения. Для более высокого под’ема нам понадобилась бы и большая сила, чтобы преодолевать силу движущегося воздуха и оставаться неподвижными, если бы воздух не разрежался по мере удаления от земной поверхности. Чем яростнее налетает на нас ветер, тем меньшая у него плотность. Наш нож на носу разрезает его все с той же легкостью, так как здесь большая быстрота движения уравновешивается меньшей плотностью.