Владимир Арро – Поиски стиля (страница 6)
– Не будем вдаваться в подробности, – сухо ответил Григорий. – Решение экипажа не обсуждается.
Надо сказать, что Григорий к тому времени тоже был сильно увлечен Лизой, и когда она сказала, что пойдет одна к морю, сердце его радостно заколотилось – он понял, что это именно та девушка, которую он искал. Григорий и сам был неординарным, тонко чувствующим человеком, и для него, несмотря на пятилетний стаж работы, скоростные перемещения по пространству планеты с преодолением временных и географических поясов помимо служебного значения, по-прежнему имели глубокий романтический смысл. Так что переживания Лизы, ее возвышенное и смятенное состояние были ему близки и понятны.
Море, к которому они подошли, было спокойным и плоским, с лунной дорожкой посредине. Звезды над ним были почему-то крупнее и светоноснее тех, которые Лиза видела во время полета. Григорий объяснил ей, что это от испарения, от насыщенности нижних слоев атмосферы земными парами. Лиза, сняв туфли, пошла по воде вдоль берега, брызгая и резвясь, как только может резвиться у теплого моря девушка севера. Когда она повернула обратно, она увидела, что Григория на берегу нет. На миг она испугалась, но тут же поняла, что он в море. Пилот плыл по лунной дорожке, возмущая вокруг себя воду, брызгаясь яркими брызгами во все стороны, и плечи его влажно светились.
– Можно и я? – крикнула Лиза, чувствуя уже свою зависимость от этого человека.
– Что вы сказали? – спросил Григорий издалека, но голос его прозвучал совсем рядом.
– Я тоже хочу! Можно?
– Полезайте! Но учтите, потом будет холодно!..
Лиза скинула легкое свое платье и поплыла к нему, фыркая и смеясь, оттого что кругом было много теплой соленой воды, светила луна, а впереди, навстречу ей тянулись руки милого человека Григория.
Достигнув друг друга, они счастливо засмеялись, перевернулись на спину и полежали рядом на воде, глядя в небо. С низкого берега вдруг взлетел самолет и, рокоча, мигая огнями, взмыл над морем. Пальцы Лизы коснулись руки Григория.
– Что ж он так поздно?
– Почему поздно? Всё относительно.
– А куда?
– Кто его знает. Нас всюду на Земле принимают.
– А вы не женаты?
– Пока нет.
Потом они поплыли наперегонки к берегу.
Лиза озябла в своем легком платьице: известно ведь, что ночью температура воздуха ниже, чем температура воды. Штурман Григорий накинул ей на плечи свой форменный китель, но и он плохо согревал Лизу, она дрожала. Тогда штурман, видя это, обнял ее и поцеловал. Лиза всё еще вздрагивала, и когда он спросил, холодно ли ей по-прежнему, она ответила, что нет, это не от холода, а от другого, и что она всегда знала, что это случится с нею не просто так, а где-нибудь в воде или воздухе. А Григорий погладил её мокрую голову и сказал, что так он ее себе и представлял, свою избранницу, и особенно часто думал о ней во время полетов.
Через несколько дней в Ленинграде они поженились. На скромном свадебном ужине все видели, что Николай Петрович, отец невесты, все еще не может прийти в себя от Лизиного поступка, но во главе стола сидела такая блестящая пара, что никто не одобрял его настроения.
– Всё я, всё я, старый дурак, – бормотал старый пилот, подсаживаясь к Лизиному отцу. – У самого дочь, но, знаете, вялая…
Как командир корабля Кузьма Иванович не мог не чувствовать своей ответственности, но как человек он радовался за Лизу и за Григория.
Николай Петрович пригласил дочь на вальс. Так как помещение было небольшое, гости воздержались от танца, дав возможность отцу и дочери напоследок потанцевать.
– Лиза, вальс женщина танцует, слегка откинувшись, – сказал Николай Петрович, улыбаясь. – И головка закинута чуть-чуть влево.
– Хорошо, папа.
И хотя обмен репликами был дружелюбный, и Лиза тотчас откликнулась на его замечание, Николай Петрович понял, что это последнее его напутствие на всю ее дальнейшую жизнь.
Теперь Лиза вместе с экипажем Кузьмы Ивановича, благодаря своему знанию иностранных языков, летает на международных авиалиниях. Из каждого рейса она что-нибудь привозит отцу, из Лондона, например, она привезла ему зонт-трость. Отправляясь по вечерам на прогулку по набережным каналов, он прихватывает с собой Лизин подарок. И каждый раз в долгих воображаемых диалогах с дочерью он пытается ещё чем-либо оснастить ее самостоятельную замужнюю жизнь. «О своем муже, Лиза, нельзя говорить: мой супруг. Так говорят о муже подруги. А о своем только: это мой муж». Он не знал и не мог знать, что представляя Григория, Лиза всегда говорит: а это мой штурман.
Быстрый самолет ИЛ-18
У самых дверей Дунин подумал: «А хорошо, если б ее не было дома». Он подумал так не оттого, что не питал к ней никаких чувств, а просто потому, что устал ходить по музеям. Он был не молод и в выходной день любил, напившись кофею, приколоть к кульману ватманский лист и, слегка прищурившись, свободно касаться его остро отточенным карандашом. Он был талантлив, этот Дунин, поэтому каждая линия была нанесена им неспроста. Как и всякому талантливому человеку, Дунину не хватало времени, чтобы подумать о самых насущных потребностях своего естества. Единственно стоящим делом он, конечно, считал нанесение линий.
Тут же Дунин поругал себя за тайную надежду, покачал головой, приосанился и позвонил. Дверь открыла Валентина Евсеевна. Придерживая рукою халатик, она воскликнула:
– Заходите, Илья Николаевич! А вам, видите ли, письмо! Она была приветлива с ним и ввиду его основательности считала Дунина человеком своего поколения.
– А что, разве Лели нет дома? – искренне огорчившись, спросил Дунин.
– Вы ж ее знаете! Приспичило куда-то поехать.
«Милый, – читал Дунин, – не сердись, мне понадобился сегодняшний день. Буду у тебя в шесть часов и всё объясню. А ты не забудь пообедать. Твоя Леля».
Он пожал плечами, улыбнулся Лелиной маме и надел берет.
– Может быть, останетесь позавтракать? – воскликнула Валентина Евсеевна. – У меня свежие яйца и рулет!
Но Дунин торопливо раскланялся. Он знал, что теперь нужно использовать каждый час. Он дошел до стоянки такси, плюхнулся на заднее сиденье и помчался домой. Расстегнувшись в лифте, Дунин в сильном волнении отпер дверь, бросил в прихожей пальто и поспешно скрылся в комнате.
В это время его знакомая, Леля, летела в комфортабельном самолете «ИЛ-18». Как только он пробил облака, и возникло ослепительное синее небо, Леля забеспокоилась и пожалела, что летит, а не проводит выходной день где-нибудь на земле, рядом с Дуниным. Но облака кончились, внизу обозначились леса, озера, а потом пошли холмы с опрятными белыми залысинами на склонах, напомнившими ей голову Дунина. И Леле стало спокойно, как в панорамном кино. «Всё должно иметь своё завершение», – подумала Леля.
Вскоре она увидела очертание береговой линии Белого моря. В иллюминатор било очень яркое солнце, он напоминало ей о путевках на юг, на море противоположного цвета, которые уже приобрел Дунин, и, чтобы забыть о них, она задвинула штору.
Дунин же в эти минуты насвистывал у себя в комнате и, пританцовывая, прохаживался возле кульмана. Он не отводил глаз от ватманского листа, так что иногда он смотрел на него слева, а иногда справа. То и дело на листе появлялись новые линии – прямые, кривые, а иногда ломаные. Он видел, что одни линии получаются лучше, другие похуже, но он понимал, что так всё и должно быть. Однажды он заложил карандаш за ухо, сбегал на кухню и налил себе в чистый стакан остывшего кофе. Тут же он вспомнил, что эту его манеру пить кофе из стакана Леля не одобряет. Так, же, как и привычку класть карандаш за ухо. «Мало ли что», – раздраженно подумал Дунин. Но это было моментальной мыслью, подобно вспышке блица, и в следующее мгновение, обрушив на лист ватмана новую серию линий, Дунин уже думал только о них.
«Странно, – думал он, – когда же они пересекутся? Для этой пары это не так уж существенно, но этим двум пора бы уже пересечься». И, смяв рукой подбородок, Дунин надолго забылся.
Когда машина стала огибать первую сопку, Леля очнулась от забытья и впервые подумала о том, что ей предстоит. Было морозно, воздух пах совсем по-зимнему, и она попросила шофера закрыть окно. С голых склонов сдувало сухой снег, дорога от этого легонько дымилась.
«Ничего, – думала Леля. – Не успею озябнуть. Много времени на одну пощечину не уйдет».
Город начался раньше, чем она ожидала. За три года, что она не была здесь, он выполз к подножию сопок. Дома не образовывали улиц, а стояли свободно раскиданными кварталами.
Леля сказала шофёру:
– Остановитесь у сберкассы.
– Могу, – сказал он.
– А потом поедем обратно, – добавила Леля.
И он повторил:
– Для вас могу всё, что хотите.
Леля вышла, обогнула сберкассу и оказалась в замкнутом широком пространстве, меж силикатных домов. Белое полотно двора было прихотливо исчерчено линиями тропинок. Почти все они пересекались между собой. (Тут на краю сознания некстати возник Дунин). Леля нашла ту, по которой ходила всегда, и пошла по ней. Она умерила шаг, потому что увидела сразу много знакомых подробностей, от которых отвыкла. Крыши в сосульках, окна с висящими продуктовыми сетками, старое объявление, начертанное масляной краской на трансформаторной будке, согласно которому молоко продавали здесь же, с двух до пяти. Несколько радиол, мешая друг другу, что-то играли и пели. По двору от одного подъезда к другому торопились две девушки в нарядных платьях, укутанные шарфами. Одна несла на ладонях блюдо с салатом, другая сжимала в каждой руке по бутылке.